Страница 11 из 16
Ваня от неожиданности поперхнулся.
– От тифа? И часто у вас так?
– Да почитай, что каждый год. Чаще болеют вновь поступившие. гардемарин одарил новичков люциферовской ухмылкой. – Отчего случаются эпидемии, начальство доискаться не может, но, что ни год одного-двух отпевают. Говорят: всё из-за того, что у нас свой водопровод, а воду берут по трубам из Невы. Сейчас-то ничего, а вот весной, когда тает снег – тут-то и приходит главная зараза! Так что сырую воду пить строго запрещено, коли захочется пить – повсюду стоят баки с кипячёной.
Гардемарин прошёл вдоль ряда узких, похожих на пеналы, шкафов.
– Здесь положено держать только казённые вещи. Штатское не позволено – три раза в неделю буду проверять, да и дежурный по роте нет-нет, да и заглянет… Койки ваши рядом, когда освободились, их вместе поставили, да уж теперь передвигать не станем. Форму получили?
Мальчики кивнули: Ваня опасливо, а Никола – делано-независимо.
– Ладно, переодевайтесь. Полчаса вам на сборы – смотрите, зайду, проверю.
И направился по коридору неспешной, нарочитой походкой вразвалку. Отдал честь попавшемуся навстречу офицеру – чуточку небрежно, будто рисуясь.
Новичкам еще узнать предстояло, что этот обычай Морского Корпуса постоянно приводил к придиркам на улицах, когда армейские, а в особенности, гвардейские офицеры останавливали морских кадетов, выговаривая им за «ненадлежащую» выправку. Но все впустую: те считали для себя унизительным отчётливое отдание чести и хождение во фронте, «как в пехтуре». Считалось, что в их альма-матер ничто не должно напоминать о безупречной подтянутости армейских училищ.
– Погляди-ка, Никол! – Иван разглядывал листок в рамке, висящий слева от двери спальни. Точно такие листки они заметили и в других помещениях.
– Всего три урока? – обрадовался руританец. – Славно, не ожидал!
Он говорил по-русски превосходно, без акцента.
– Рано не радуйся. – буркнул Иван. – Они тут сдвоенные, по сорок пять минут. Считай, шесть уроков каждый день!
– Вот как? – юный граф заметно приуныл. – Но всё равно, свободного времени много – вон, раз, два, три…
– Кадет Румели! Кадет Смолянинов!
– Я, господин лейтенант! – Никола вытянулся во фрунт, Иван, чуть замешкавшись, последовал его примеру.
– Вижу, обмундирование уже получили? Мальчики кивнули.
– Тогда – марш за мной. Представим вас роте!
Мальчики радостно переглянулись. На лицах обоих было написано вот она, новая жизнь, начинается!
Сколько же всего было с тех пор: два года в Корпусе, друзья, первая в жизни военная форма, поездка вместе с другом на Архипелаг, к его отцу, графу Николе, который часами способен был рассказывать удивительнейшие истории. О затерянных в джунглях древних городах, о тайнах давно забытых племен, которые скрываются в подземельях ступенчатых, укутанных лианами, пирамид, о чернокожих воинах с многолезвийными ножами и острыми как бритва ассагаями.
Кстати, о графе…
– Так что, Никол, решил? Пойдем?
Тот неуверенно пожал плечами.
– А что нам остается? Вон, и контр-адмирал посоветовал…
Никола снова достал письмо графа. Повертел в руках без всяких сургучных печатей и пробежал глазами последние строки:
«…и непременно покажи это господину Арсеньеву. Он мой старый друг и может дать хороший совет. Доверяй во всем Рукавишникову и Безиму – оба они верны нашему дому и будут помогать во всем. Запомни, сын – моя ноша теперь на тебе, и лишь от тебя зависит, пропадет ли все, что я сделал за последние десять лет понапрасну, или же принесет успех – пусть мне и не суждено будет этого увидеть.»
Изучив письмо, и бегло просмотрев приложенные к нему документы – в конверте из плотной темно-коричневой бумаги, оказавшемся внутри пакета – контр-адмирал поднял глаза.
– Поправьте, если я ошибаюсь, кадет Румели. Вы ведь дружны с Иваном Смоляниновым?
Никола судорожно сглотнул и закивал.
– Ваня сопровождал молодого графа прошлым летом, на каникулах. вставил Вильгельм Евграфович. – И встречался с его отцом.
– Так точно, вашсокопревосходитство! – наконец выдавил из себя Никола. – Я представил Ивана батюшке, и тот остался доволен знакомством.
– Вот и хорошо. Тогда вот вам мой совет: поделитесь со своим другом этими новостями. И заодно, попросите представить вас его дядюшке. Кажется, он теперь в Петербурге…
– Вы говорите о профессоре Смолянинове, ваше высокопревосходительство? – почтительно осведомился Рукавишников.
– Точно так-с, о нем самом. Насколько я осведомлен, господин Смолянинов только-только вернулся из Хивы. И, если кто-то сможет помочь вам разобраться с этим вот пердимоноклем, – контр-адмирал кивнул на разложенные по столу бумаги, – то это он. Леонид Иванович известный непоседа и обожает всяческие древности!
К адмиральскому совету решено было прислушаться – тем более, что и Рукавишников, успевший навести кое-какие справки, всячески на этом настаивал. На следующий день выпала суббота, и кадетов, не имевших за прошедшую неделю взысканий, отпустили «с ночёвкой к родне».
Иван, за два года учебы не часто оставался на ночь у дяди. Тот отнюдь не страдал недостатком гостеприимства и всегда был рад видеть и племянника и его друзей. Но дядя нечасто бывал в столице, и хотя, отправляясь в очередной вояж, он всегда оставлял распоряжение прислуге насчет племянника, Ваня не злоупотреблял открывающимися возможностями.
Но сейчас дядя был дома, а потому, получив «отпуск» у дежурного офицера, кадеты поспешили на угол Литейного и Пантелеймоновской. Там, в большой квартире на 3-м этаже доходного дома князя Мурузи проживал, в промежутках между экспедициями проживал профессор геологии, действительный член Императорского Географического Общества Леонид Иванович Смолянинов.
Глава четвертая
I
В глади канала почти ничего не отражалось – лишь кое-где, там, где деревья растут поближе к парапету набережной, нежно-зелёная майская листва Никольского сквера, окружавшего церковь Николы Морского, отсвечивала в темно-бурой воде. Позади остались прямоугольные железные арки с цепями, караулящие вход на Египетский мост. Справа и слева от арок привстали на передних лапах темно-красные египетские сфинксы в шестиугольными фонарями на головах. По обеим сторонам от них волновалась Фонтанка; мелькали барки, лодчонки, баржи, кое-где дымили финские пароходики и паровые катера – навигация началась в середине апреля.
Навстречу то и дело грохотали подводы. Бородатые ломовики перекрикивались с людом, толпящимся у распахнутых воротин лабазов. На углу – рыбные лотки, корюшка со снетками; усатый городовой ощупывает масленым, похотливым взором фигуристых кухарок, приценивающихся к товару.
Утро субботы. Леонид Иванович встретил своих кадетов на углу Литейного, и оттуда все трое пешком отправились к Балтийскому вокзалу. Никола с Ваней шли, красуясь своей формой: тёмно-синие фланельки поверх голландок, кадетские нашивки и бескозырки. Вот уже и Ново-Петергофский проспект; в конце его здание Николаевского кавалерийского училища. Попадающиеся навстречу кадеты-кавалеристы неодобрительно косились на «самотопов», но цепляться не собирались – те были не одни, да и правила хорошего тона не одобряли конфликтов при свете дня. А уж света вокруг хватало: утреннее небо было по-весеннему бездонно и солнечные зайчики играли на меди фонарей пролёток, скакали по бледным листочкам, только-только проклюнувшимся на ветвях лип Никольского сквера.
Ново-Петергофский проспект закончился. За Обводным каналом уже виднелся Балтийский вокзал, откуда пыхтящие паровички таскали составы из открытых дачных платформ до Красного села. Туда-то и направлялась троица – прогуляться под весенним солнышком и спокойно, не торопясь, обсудить все, что свалилось на них за последние дни.