Страница 9 из 19
Таким образом, вы сохраняете в целости свой мирок.
Одно из условий, которые Мэрион вынуждена была соблюдать, – не сообщать мне никаких новых сведений, она вообще не могла говорить. Вероятно, следовало поддерживать какое-то равновесие: если на этой стороне X, а на другой стороне – У, то если она скажет мне УУУУ, это выведет существующее из равновесия.
– Я понимаю, – сказал я.
И в этот момент – такое мог бы заметить только ее муж – она слегка прикоснулась к своему выпяченному животу.
– Я так рад, что ты здесь, – сказал я вместо ответа на то, что она только что дала мне понять: я не должен упоминать о ее беременности.
Это была та Мэрион, которую я знал. Эта женщина полезла бы на гору за два месяца до родов.
Эта женщина дала бы согласие на любое условие, лишь бы снова увидеть свою семью. Но характерный блеск в ее глазах мог заметить лишь муж. Он означал, что она что-то задумала.
Что же? Я знал что. Это находилось у нее в животе.
Она не была беременна в момент смерти, и то, что она беременна сейчас, означало, что либо у нее был секс с кем-то на той стороне (что вызывало вопрос: зачем она вернулась, чтобы показать беременность своему мужу), либо что эта беременность была не тем, чем казалась. Последнее казалось более осмысленным – я не мог себе представить, что биология размножения на той стороне такая же, как здесь.
Я спрашиваю вас, детектив, если ваша мертвая жена возвращается в последний раз, обвините ли вы ее в прелюбодеянии после смерти?
– Кейфан с каждым днем все больше похож на тебя, – сказал я, чтобы прервать молчание. Кто знает, какие еще условия она должна была соблюдать? Может быть, невидимые силы собрались под окном и подслушивали. Не мог ли огонь быть каналом связи? Но разумеется, все это догадки, неуклюжесть которых вызвана лишь скудостью моего во-ображения. Скорее если кто-то и подслушивал, то это происходило таким образом, что я даже и представить себе не могу. Так это и должно быть.
Я хочу сказать, что мы должны вести себя как следует.
Не то чтобы Мэрион когда-либо слишком заботилась о соблюдении правил поведения. После того как я упомянул о Кейфане, она выдавила из себя что-то похожее на кваканье, что отчетливо распадалось на два слога. Два слога, из которых состояло имя Зои, в этом я не сомневался. Мэрион сказала мне, что это Зои, благослови ее Господь, каждым днем все сильнее походит на меня.
Мэрион, увидев, что я правильно понял сказанное ею – как будто для того, чтобы доказать, что передо мною она прежняя, – взялась за прядь челки у виска. С этой привычкой она всегда боролась, поскольку кожное сало переходило с волос на кончики пальцев, а затем, когда она бессознательно прикасалась ими к лицу, переходило с них на кожу.
Только на этот раз волосы остались у нее между пальцев.
Она положила выпавшую прядь на колени и стала ее рассматривать.
Я тогда об этом ничего не сказал.
Это, конечно, означало, что время визита ограничено.
Она могла сохранять телесную форму лишь определенное время. А затем снова начнет разлагаться.
Я уже видел ложе ногтя на ее указательном пальце, оно чернело на глазах.
Неужели она при мне пройдет через все унизительные подробности своего падения?
– Это не имеет значения. – Я почти заставил себя сказать это, считая, что признаюсь ей в своей неубывающей любви.
Я буду сидеть с нею, если надо, пока она не превратится в скелет.
– О тебе сделали фильм, – сказал я, улыбаясь, чтобы она поняла мою оценку всей ситуации.
Она улыбнулась и посмотрела на огонь в камине.
– Полученные деньги позволят оплатить их учебу в колледже, – сказал я, кивнув в сторону детей.
Она кивнула, показывая, что это хорошо. Мне кажется, что важное для нас здесь теряет часть своей важности в загробной жизни.
– Ты можешь есть? – спросил я, поднимая остаток вафли.
Она посмотрела на эту вафлю, от которой я успел откусить лишь раз, обдумывая мой вопрос и, возможно, все, что он мог означать. Как будто управляла внутри себя такими мощными силами, что я и не мог себе представить. Но наконец она потянулась нетвердой рукой и взяла вафлю дрожащими кончиками пальцев, подняла ее, так поблагодарив меня, и отвернулась – ей пришлось приподнять нижний край маски, чтобы обнажить рот. В этот момент я видел ее в профиль, видел лицо, которое знал столько лет, но поду-мал, что она бы не хотела, чтобы я запомнил ее такой. Поэтому я отвернулся. И посмотрел в открытую дверь кухни. В никуда.
Но я слышал.
Маска не просто приподнялась, она отслоилась, поскольку плотно прилегала к коже. Звук был такой, будто отрывают что-то влажное.
Заметив краем глаза, что она снова повернулась ко мне лицом, маска на котором снова находилась в прежнем положении, я мог увидеть, как она пытается проглотить кусочек холодной вафли. Возможно, человек разучивается глотать, когда ему так долго не приходится есть. Или, возможно, акт глотания напомнил ей о водах речки, в которую она упала.
Она положила остаток вафли на столик рядом с отцовским креслом.
Мы оба молчали, но я знал: времени у нас остается немного.
Я хочу сказать, что то, что она пронесла через границу между мирами в животе для нас, для меня или только для детей, она должна вскоре, в ближайшие несколько минут доставить.
Я сидел, глядя, как она разлагается передо мной, и мысли мои множились. Она принесла в себе младенца, саму себя. Ей предстояло родить младенца, которым она была тридцать два года назад, потом этот младенец будет ускоренными темпами расти и развиваться и превратится в большеглазое чудо, скрытое в этой хижине. И затем через два, четыре или шесть лет мы сможем одеть Мэрион в видавшие виды лохмотья и «найти» ее в лесах, где она так давно потерялась и где жила, питаясь ягодами и личинками.
Жители Колорадо очень любят хорошие истории о спасении людей, и эта история будет лучшей.
«И все же, что же она родит?» – думал я.
Неужели Мэрион своим почерневшим указательным пальцем сделает разрез поперек живота и вытащит оттуда неподвижного младенца, чтобы я вдохнул в него жизнь?
Потому что я бы вдохнул.
Будут ли это более естественные роды, которые в буквальном смысле слова расщепят ее надвое, а мне придется выгребать то, что осталось, чтобы дети потом не выползли из своей матери? И, если так, мне ли придется перекусить пуповину и, вероятно, приложить ее к пупку Зои или Кейфана, и перекачать одно или два дыхания их жизни для жизни их матери?
Потому что я мог бы.
И вот Мэрион блуждает глазами по комнате, сначала ее взгляд останавливается на принадлежностях камина, вероятно, оценивая остроту края совка и кончика кочерги, но затем почти в отчаянии переходит на другое, на другую возможность и на следующую.
Так, значит, кесарево.
Ей надо вскрыть себя, чтобы родить, и она уже понимает, что ноготь на указательном пальце лишь отогнется, если она попробует применить его для разрезания плоти.
– Сейчас, подожди… – говорю я и поднимаюсь, не желая оставить ее ни на мгновение, поскольку каждое мгновение – это еще одно мгновение с нею, но я знаю, что ей нужен просто нож. Из кухни.
Проходя мимо, я позволяю себе кончиками пальцев коснуться кожи у нее на предплечье. Мне не следовало бы это говорить, следовало бы оставить это между нею и мной, но поскольку я уж рассказываю вам все, то скажу и об этом: одного легкого прикосновения оказалось достаточно, чтобы я понял, почему она села одна в отцовское кресло, а не рядом со мной. Ее кожа разорвалась, как тончайшая ткань, а под нею была темная мокрая земля и извивающиеся блестящие черви, которые, как я думал, повалятся у нее изо рта, едва она разомкнет губы.
Я сделал вид, что не заметил. Сделал вид, что это ничего.
Я хочу сказать, что черви и все прочее – это была Мэрион. Я принял бы ее, в каком бы виде она передо мной ни предстала.
И на моем месте любой муж принял бы.
В кухне, конечно, я сразу вступил в противоборство, которое велось с тех пор, как Денора родила своего первенца – тут на всех шкафах и выдвижных ящиках были замки от детей. Все колющее и режущее хранили под замком, именно поэтому в гостиной не нашлось ничего острого.