Страница 2 из 7
— Затем, что в шпиле этого отеля прекрасный бар с прекрасным видом, я заказал там столик. А пока мы будем ждать ужина, то сможем выпить что-нибудь в баре внизу. Надеюсь, ты не заснёшь сразу после пары бокалов красненького?
— Не усну, — улыбнулась Вика, последовав за Алексеем, а мысли уносили её в прошлое, в котором Витя устраивал ей схожие сюрпризы. Тело приятно задрожало от волнения. И она позволила себе расслабиться в этом чувстве, погашая внутри боль утраты.
После она расслабилась в мягком кресле, прикрыв глаза. И остались только звуки. За спиной прошла женщина, ее каблуки тактично постукивали, а колесики чемодана чуть поскрипывали. Но вдруг возникший ковер резко прервал звуки. Тогда донеслось, как парочка замурлыкала на французском, отдаляясь к стойке регистрации. Следом прошли два австрийца, удивляя мягкостью немецкого языка. Деловито заболтали спешащие русские.
— Судя по выражению лица, тебе здесь нравится, а не хотела идти.
Вика открыла глаза, возвращаясь к Смолину:
— Мне нравятся бары в лобби отелей. Они чем-то схожи с аэропортом.
— Есть ощущение отпуска, да?
— Что-то типа того.
— Мне тоже это нравится. Странно, мы ведь впервые так с тобой сидим?
— Да.
— Почему мы раньше никуда не ездили?
— Ты ездил по командировкам.
Алексей сделал многозначительную паузу и выдал:
— Тебя не смущает, сидеть здесь в заношенных трениках?
— Меня нет. Почему ты спросил? Разве здесь дресс-код?
— Я хочу пойти в бар с красивой женщиной. Мне нравилось, что ты носила платья.
— По-твоему только платье сделает меня красивой?
— Платье подчеркнет твою красоту. И вообще люди — существа социальные, у которых есть негласные правила хорошего тона. Или у тебя есть задача бросить вызов обществу?
— Нет, — сказала Вика, подумав, что, в сущности, у нее нет претензий к обществу, как и громких заявлений для него. — На какое время у нас заказан столик?
— О! Ты не споришь? На шесть.
— Не вижу повода для спора. Я постараюсь успеть к сроку. Поеду домой и переоденусь, — хотя просчитывая в уме возможные варианты перемещения: такси, метро, автобус, — задача казалась нереальной.
— Если бы я хотел, чтоб ты переоделась дома, то завёл бы этот разговор ещё в парке.
— А чего ты хотел?
— Хотел сам порадовать тебя и купил тебе новые платье, туфли, тушь, румяна, помаду. Нижнее белье не покупал, чтоб ты не подумала ничего лишнего. Если что-то не подойдет, верну в магазин. А так, всё твое.
Вика посмотрела на Алексея, который сидел даже без портфеля или маломальской сумки. Он усмехнулся в ответ её непонимающему взгляду и подвинул по столу карточку-ключ от номера в гостинице.
— Номер 2046 на двадцатом этаже. Я подожду тебя здесь. И на всякий случай скажу, что второго ключа у меня нет. Не переживай. Оставь все там, после у тебя будет возможность переодеться.
Пятницкая смущенно взяла ключ и пошла к лифтам. Ей было настолько непривычно заметить в себе смущение, и вообще ощущать чувства, что сама способность всё еще испытывать их, ошарашил её больше, чем действия Смолина.
Она медленно зашла в номер. Рука её скользила по стене, коснулась края комода, после кресла и замерла на шторе. Дождь прекратился. Пятницкая же заплакала.
Они никогда не были с Виктором в этом отеле, но это враз оживило все картины её прошлой счастливой жизни. Не было ли проблем? Конечно, были! Но рядом был и тот, с кем хотелось их решать, а не вязнуть в обидах и злости, тот с кем иногда можно было ничего не решать, а забыться в объятиях, веря, что всё будет хорошо. Его больше не было. Только солнце показалось из-за туч, оживляя реку красно-золотыми искрами, показывая ей, что и после сумрака, можно снова начать светить и дарить людям своё тепло.
Пятницкая утёрла слезы. Посмотрела на часы на стене. Было 17:40. Впервые за год время обрело для нее своё значение. Так что у Виктории оставалось двадцать минут, чтоб оживить свою внутреннюю женщину или хотя бы сделать вид, что она есть, надев красивый наряд и освежив лицо легким макияжем.
Виктория спустилась в лобби и снова села напротив Алексея. Тот смотрел на нее как в первый раз, разглядывая с ног до головы.
— Красивая, — тихо и задумчиво произнес он, как напоминая это себе же. — Я начинаю привыкать к тому, что ты блондинка. И у тебя короткие волосы.
Раньше бы Вика точно поправила его, напомнив, что это седина, но сейчас она залпом допила вино и сказала:
— Нам, кажется, пора смотреть на вечернюю Москву и заказать ещё вина.
— Права! Идем.
***
Москва залилась разноцветными огнями. Бокалы наполнились гранатовым вином. В тарелке Виктории заветривалось нетронутое чёрное ризотто, не прельщая ее даже щупальцами осьминога.
— Ты не ешь?
— Жду вместо аперитива твою историю об одиночестве в неродной Москве.
— Неблагодарная, какой аперитив? Это третий бокал вина.
— Ешь, доченька, третий пирожок, я не считаю. И все же я жду обещанных подробностей.
— С сентября прошлого года я живу в Лозанне. Возглавляю швейцарское отделение нашего банка.
— Говоря проще, тебя сослали на пенсию?
— Не нужно драматизировать. Я все-таки там не только раклет кушаю.
— Я даже не знаю, что такое раклет, и это даёт мне понимание, что ты там явно не грустишь.
— Я там один.
— А где Лена и сын?
— Они остались здесь.
— Тогда почему здесь ты один?
— Мы больше не живём вместе.
— Давно?
— Со времён моего отъезда.
— Я понимаю, почему тебя сослали. Из тебя же информацию клещами тащить приходится. Это вроде я год провела, как отшельница, и это я должна была разучиться говорить сложносочиненными предложениями?
— Семья распалась, к чему подробные объяснения? Они сейчас отдыхают в Эмиратах. Я остановился в отеле. Квартиру им оставил. Завтра вечером лечу обратно в Швейцарию.
— Тебе нужно мое сочувствие? — неопределенно спросила Вика.
— Мне нужно, чтоб ты поехала со мной в Лозанну на пару дней.
— Зачем?
— Откормлю тебя. Отощала.
— Я и здесь поем, — пробубнила Вика и начала рыться вилкой в тарелке, не понимая тон Смолина и истинных причин такого предложения.
— Две реки разлились по тёмным дорогам. Река белых огней, дающих надежду, и красных — останавливающих движение. Выбор. Выбор… — с серьезным видом протяжно выдал Смолин.
— Вот дурак! — не выдержав, засмеялась Вика, прикрывая набитый рот рукой.
— Я про пробку за окном. Арбат встал.
— Ага.
— Ну, ладно, ладно. Я готов на всё, чтоб ты снова улыбалась.
— Зачем?
— Твоя милая полуулыбка раздражает. Она ненастоящая.
— Зачем? — настойчиво повторила Вика, ей захотелось уйти. Он это заметил, но вида не подал.
— Ты на грани. Тебе плохо.
— Ошибаешься. Я давно за гранью. Это тебе плохо, не мне.
— Я переживаю за тебя.
— Почему?
— Хочу, чтоб ты жила долго и счастливо.
— О, ты боишься, что я что-то сделаю с собой?
— Да.
— Нет повода для переживаний. Моя смерть слишком бессмысленна.
Алексей недоуменно посмотрел на Вику.
— Прошло два с половиной года. Если бы я стремилась умереть, меня бы уже не было.
— И все же, полетели со мной. В Лозанне сейчас солнце, деревья цветут. Развеешься. И мне будет приятно.
— Насколько приятно, Лёш?
— Я твой друг, Вик. Я тот, кому ты жизнь спасла. У меня есть право заботиться о тебе, не отвечая на дурацкие вопросы. Ты будешь ещё есть?
— Нет.
— Пойдем в номер.
— Очень по-дружески, — саркастически сказала Пятницкая. Волна возмущения ударила ей от низа живота в горло и сковала лёгкие.
— Хочу, чтоб ты расслабилась.
— Оригинальный заход, — наконец выдохнула Вика, осознавая, что это не возмущение, а страх. Оказалось, что в собственных недрах, она все ещё хранила теплые чувства к Смолину. Как же она могла так предать Виктора?! Как?! Как!
— Наденешь свои треники, налью тебе в чашку вина, залезешь с ногами на диван, обнимаешь подушку. Ты же так любишь?