Страница 19 из 20
– Она тебя провела как Том Сойер, – заметил я.
Мэг нахмурилась.
– Ф шмышле? – проговорила она, жуя гамбургер.
– Забудь. Что ты там говорила про единорожьи какашки? – Я попытался поесть, но хотя я очень проголодался, на вкус еда напоминала прах.
Когда последние угли костра погасли, а духи воздуха убрали все, что осталось от пира, мы вместе с легионерами отправились назад в лагерь.
Я лежал на койке в комнате над кофейней Бомбило и изучал трещины на потолке. Я представлял, что это строки, вытатуированные на спине циклопа, и если буду долго всматриваться в них, то, возможно, пойму, о чем они, или, по крайней мере, найду указатель.
Мэг швырнула в меня ботинок:
– Тебе нужен отдых. Завтра собрание сената.
Я сбросил ее красный кед с груди:
– Сама-то ты тоже не спишь
– Да, но выступать там придется тебе. Они захотят выслушать твой план.
– Мой план?
– Ну знаешь, вроде как речь. Ты должен типа вдохновить их. Они проголосуют и все такое.
– Провела день в конюшне единорога – и сразу стала экспертом по работе римского сената?
– Лавиния рассказала. – В голосе Мэг звучало неподдельное самодовольство.
Она легла на свою койку, подбросила в воздух второй кед и поймала его. Как ей удается делать это без очков, ума не приложу.
Без украшенных стразами очков-«кошечек» ее лицо казалось старше, глаза – темнее, а взгляд – серьезнее. Я бы даже сказал, что она повзрослела, если бы она не вернулась из конюшни в зеленой футболке с блестками и надписью «VNICORNES IMPERANT!»[23].
– А что, если у меня нет плана? – спросил я.
Я думал, что Мэг швырнет в меня второй ботинок. Но вместо этого она сказала:
– Есть.
– Есть?
– Ага. Может, ты его пока не додумал, но к утру додумаешь.
Я не понял, приказывает она мне, пытается подбодрить или просто недооценивает опасность, с которой мы столкнулись.
«Будь силен, – велела мне Лупа. – Так мы начнем».
– Ладно, – осторожно сказал я. – Что ж, для начала, думаю, мы могли бы…
– Не сейчас! Завтра. Никаких спойлеров.
Ага. Вот теперь это Мэг, которую я знал и терпел.
– Чего ты привязалась к этим спойлерам? – спросил я.
– Ненавижу их.
– Я пытаюсь посоветоваться с тобой насчет страте…
– Нет.
– Рассказываю о своих идеях…
– Нет. – Она отбросила в сторону кед, накрыла подушкой голову и приглушенным голосом приказала: – Спи!
Сопротивляться прямому приказу я не мог. На меня нахлынула усталость, и мои веки сомкнулись.
11
Грязь и жвачка
Их у Лавинии хватит на весь сенат
Как отличить сон от кошмара?
Если в нем жгут книги, то это наверняка кошмар.
Я оказался в Римском сенате – не в знаменитом грандиозном зале, каким он был во времена Республики и Империи, а в старом Сенате эпохи Римского царства. Стены из глинобитного кирпича были небрежно окрашены в белый и красный цвета. От пылающих жаровен поднимался дым, и копоть оседала на оштукатуренном потолке.
Никакого изысканного мрамора. Никакой роскоши вроде экзотического шелка или имперского пурпура. Это был старый грубый Рим, алчущий и порочный. На царских стражах поверх пропитавшихся потом туник были надеты кожаные доспехи. Они были вооружены копьями с грубо сработанными железными наконечниками, а к их шлемам крепились волчьи шкуры. У подножия вытесанного из каменной глыбы и застеленного мехами трона на коленях стояли рабыни. Вдоль стен были расставлены простые деревянные скамьи – места для сенаторов, больше походивших на пленников или зрителей, чем на могущественных политиков. В те времена сенаторы были уполномочены только голосованием выбирать нового царя, когда прежний умирал. В остальных случаях от них требовалось аплодировать или заткнуться в нужный момент.
На троне восседал седьмой царь Рима Луций Тарквиний Гордый – убийца, интриган, деспот и вообще отличный парень. Лицо его было словно вырезано острым ножом из сырого фарфора: большой лоснящийся рот, сердитая гримаса, слишком сильно выступающие скулы, сломанный нос, сросшийся уродливым зигзагом, с подозрением глядящие из-под нависших век глаза и засаленные длинные волосы, пряди которых, казалось, сделаны из глины.
Несколько лет назад, когда Тарквиний взошел на трон, его мужественной красоте и силе возносили хвалы. Лестью и подарками он затуманил разум сенаторам, уселся на трон своего тестя и убедил сенат признать его новым царем.
Когда старый царь ворвался в Сенат и заявил, что он, знаете ли, еще очень даже жив, Тарквиний взял его как мешок репы, вынес наружу и выкинул на улицу, после чего дочь старого царя, которая приходилась Тарквинию женой, переехала своего несчастного отца колесницей, окропив колеса его кровью.
Прекрасное начало прекрасного правления.
Но годы брали свое. Теперь Тарквиний сгорбился и потолстел, как будто держал на своих плечах все здания, которые заставил свой народ возвести. Вместо плаща на нем была волчья шкура. Его розовые одежды покрывало такое количество темных пятен, что сложно было определить первоначальный цвет ткани: красная (и значит, это выцветшие пятна) или белая (и значит, это следы крови).
Кроме стражников в зале была еще одна стоящая фигура – старуха, лицо которой было обращено к трону. Розовый плащ с капюшоном, грузное тело и сутулая спина делали ее похожей на карикатуру на царя, словно шоу «Субботним вечером в прямом эфире» решило сделать пародию на Тарквиния. Одной рукой она прижимала к себе стопку из шести томов в кожаном переплете, каждая книга была размером со сложенную рубашку и точно так же легко гнулась.
Царь хмуро посмотрел на нее:
– Ты вернулась. Зачем?
– Чтобы снова предложить тебе ту же сделку. – Голос у старухи был хриплым, словно она сорвала его. Она сняла капюшон, обнажив засаленные седые волосы и морщинистое оплывшее лицо, отчего стала еще больше похожа на сестру-близнеца Тарквиния. Только это была вовсе не его сестра. Это была Кумская Сивилла.
При виде ее мое сердце сжалось. Когда-то она была прекрасной молодой женщиной, умной, решительной, влюбленной в свое пророческое дело. Она хотела изменить мир. Потом наши отношения испортились… и я изменил ее.
Тот облик, в котором она предстала в моем сне, был только малой частью наложенного мной проклятия. С течением столетий все должно было становится еще хуже. Как я мог об этом забыть?! Как я мог поступить так жестоко?! Чувство вины за содеянное жгло сильнее, чем оставленные гулем раны.
Тарквиний поерзал на троне. Он попытался рассмеяться, но вместо смеха из его горла вырвался странный нервный звук:
– Да ты не в своем уме, женщина. Ты просила столько, что эта плата разорила бы мое царство – но тогда у тебя хотя бы было девять книг. Три ты сожгла и вернулась, чтобы предложить мне всего шесть по той же заоблачной цене?
Старуха протянула книги вперед, положив сверху руку, словно готовилась произнести клятву:
– Знания стоят дорого, царь Рима. И чем их меньше, тем они дороже. Радуйся, что я не запросила вдвое больше.
– Ах, я понял! Выходит, я должен сказать тебе спасибо. – Царь оглядел зрителей – сенаторов, полностью подвластных ему, – в поисках поддержки. Им полагалось смеяться над старухой и отпускать шуточки в ее адрес.
Но все молчали. Похоже, Сивиллу они боялись больше, чем царя.
– От подобных тебе я не жду благодарности, – проскрипела Сивилла. – Но ты должен поступить в своих интересах и интересах твоего царства. Я предлагаю тебе узнать о будущем… как предотвратить беды, как призвать на помощь богов, как превратить Рим в великую империю. Все знания содержатся здесь. По крайней мере… шесть томов еще остались целы.
– Это просто смешно! – рявкнул царь. – Мне следует казнить тебя за такую дерзость!
– Если бы только это было возможно. – Голос Сивиллы был горек и тих, как полярное утро. – Значит, ты отказываешься?
23
С латыни эту фразу можно перевести как «Единороги рулят».