Страница 16 из 31
– Я не набивался к тебе в друзья, да и родителей твоих не знаю.
– Я и сама их толком не знаю. – Она теребила в руках ремешок своей сумочки, проводя большим пальцем по золотистой застёжке с выгравированной фамилией «Де’Нёв». – Два года назад мы узнали, что она больна. Мама. У неё наследственное заболевание, хорея Хантингтона. Обычно у больных сначала проявляются физические симптомы, проблемы с координацией, ну ты понимаешь, судороги. Но у мамы всё началось иначе, болезнь затронула когнитивные функции. Она менялась буквально на глазах, сначала начала себя странно вести, не могла работать, не знала, что делать в какой последовательности, потом стала вести себя неадекватно, как-то даже въехала на машине в торговый центр прямо через витрину, закрыла дверцу и пошла за покупками. Перестала узнавать нас, считала, что мы силой её держим дома, наверное, из-за этого у неё появилась навязчивая идея уехать. Она не говорила, куда, может, и сама этого не осознавала, для неё важен был сам факт отъезда. В общем, это был настоящий кошмар.
– А потом? – спросил я, изумлённый внезапной догадкой. Мне хотелось ошибиться, но всё же произошедшее с её мамой наталкивало на мысль о неприкрытой закономерности в судьбах наших родителей, точно для них существовал какой-то общий, заранее прописанный сценарий.
– Начали проявляться физические симптомы, причём очень стремительно. Судороги разбили её буквально за недели. Она не могла ни ходить, ни говорить, ни даже есть.
– Да уж, – скривился я, вспомнив Его с неподвижным лицом мертвеца, сидящего на похоронах в инвалидном кресле. Ведь с Ним произошло что-то подобное, только гораздо быстрее – всего за пару мгновений. Мама Кэтти и Он. Спусковые пружины для каждого из них были свои, но приводили в действие один и тот же механизм. Такие изменения не случайны – они служили определённой цели, вот только какой? В этот момент мне искренне стало жаль Кэтти. – Хреново.
– Нет, это было даже к лучшему. Хорея не лечится, а так нам хотя бы больше не нужно было искать её по всему городу. Она же выходила по ночам на автобусную остановку, пыталась пешком выбраться из города… Хорошо, что тогда ещё не было транспортных капсул, и она не успевала далеко уйти. Самое ужасное, что всё это происходило постепенно, день за днём она становилась чуточку другой, ещё чуточку другой, пока однажды этих изменений не накопилось столько, что она уже перестала быть собой. Всё, как ты сказал тогда.
– И что с ней теперь?
– Она всё ещё жива, я иногда её навещаю, правда, она об этом не знает. Маму держат на каких-то парализующих препаратах, она лежит в кровати, подключённая к аппарату искусственного дыхания. – Голос Кэтти задрожал ещё сильнее, и она разрыдалась уже по-настоящему. – Врачи говорят, что живо только тело, а мозг уже настолько сильно повреждён, что…
– Кэт, извини, я не знал. Давай не будем об этом…
– Отец забрал её из клиники, нанял целую кучу врачей, дом превратился в настоящую больницу, – продолжила она, будто совсем не замечая, что я сказал. – Когда у мамы начались гримасы и проблемы со сном, он настоял, чтобы я переехала к сестре. Так что для меня было шоком однажды прийти домой и застать маму неподвижной, обвешанной всей этой аппаратурой… А отец, он совсем ушёл в себя, передал бизнес совету, чтобы быть с ней. Они оба жили своими работами, папа ездил в одни страны, расширял сеть, мама возила коллекции в другие. Они годами растворялись в своих детищах, совсем не видя друг друга. От семьи было одно название. Меган они некоторое время ещё растили самостоятельно, а я всего пару раз видела их вместе. Сиделки были моей роднёй, но не мама с папой. Больнее всего для меня, что только болезнь мамы их заставила остановиться. Они жертвовали семьёй, чтобы обеспечить её уже давно не нужными средствами. Чем больше они зарабатывали, тем дальше становились друг от друга, и снова оказались рядом, только когда это уже стало бессмысленно, когда мама исчезла. Но знаешь, я надеюсь, что где-то в глубине она всё ещё жива. А вдруг Дети Альфреда правы? Джейсон? Ты же сам говорил, ты сказал, вдруг душа и вправду существует? Я об этом постоянно думала, даже в тот момент, когда ты это сказал, ты точно мысли мои прочитал. Если так, то мама ведь всё ещё с нами, правда?
– Уверен, что это так.
– Прости, Джейсон, я самая настоящая дура. Разревелась тут о своём. Прости. Просто пойми, когда вы закрываетесь от меня, я начинаю вновь себя чувствовать той девчонкой, которая наблюдала, как её мама закрывается от всего мира. Я боюсь вновь пережить что-то подобное… У меня ведь нет никого. Я тут никого не знаю. Обещаешь не пропадать?
– Постараюсь. – Я смотрел на неё, точно в зеркало, в котором видел себя. Видел Лютера. Видел нас обоих. Она одна пережила то же, что и мы по отдельности, но продолжала верить в лучшее, в свою мечту. Казалось, из нас троих только она с самого начала всё понимала, видела настоящего Лютера, видела в его притворстве ещё незнакомого меня. Она была нужна нам обоим и чувствовала это. Не будь мы такими идиотами, Кэтти сумела бы нам как-то помочь. Она и пыталась. Теперь же вся надежда только на шестое июня, и я вернусь туда, чего бы мне это ни стоило. – Кэт, пообещай и ты кое-что. Что бы ни случилось, не оставляй Лютера.
13
В полицейском участке царил настоящий хаос. Расследование происшествия в семье Форсов длилось уже две недели, а поднявшаяся вокруг него шумиха только набирала силу. Пронырливые журналисты уже не ограничивались телефонными разговорами, в буквальном смысле осаждали вход в здание, в надежде поговорить с детективом и пролить хоть капельку света на эту запутанную историю. Пока же у них этого не получалось, они довольствовались тем, что отлавливали всех выходящих из полицейского участка людей. Но не столько это затрудняло ход расследования, сколько тот факт, что за последнюю неделю приёмную участка посетило со свидетельскими показаниями ровно 164 человека. Каждый утверждал, что едва ли не собственными глазами видел всю трагедию, приукрашая её всё новыми и новыми подробностями. Создавалось впечатление, что в тот день возле дома Форсов собралась добрая половина Рош-Аинда, а всё происходящее представляло собой хорошо разрекламированную театральную постановку. Трудно было сказать, что именно побуждало посторонних людей принимать участие в этом деле, но явно не желание помочь.
– Как же, мать твою, меня это задолбало! Грёбаные свидетели, грёбаные криминалисты, грёбаные журналисты! – Крича, в кабинет влетел Хьюго, хлопнув дверью с такой силой, что та едва не слетела с петель. На стол перед детективом шлёпнулась тонкая папка. – На, полюбуйся! Герберт самый настоящий псих. Невменяемый!
Детектив молча пролистал бумаги и не выразил ни разочарования, ни удивления. Ничего другого он и не ожидал увидеть.
– Нам в любом случае жопа! Независимо от того, сможем ли мы доказать его вину или нет. – Хьюго продолжал носиться по кабинету как ураган. – Если мы её не докажем, нас сожрут в СМИ, в управлении, а кости обглодает губернатор. А даже если и докажем, он всё равно не сядет. Он же, мать его, невменяемый!
Маркус по-прежнему молчал. В его голове вертелись слова, сказанные Джейсоном:
Два странных мужских голоса внизу. Я их раньше не слышал.
– Я хочу видеть судебного медика и главного криминалиста по делу Форсов. – Детектив сам не заметил, как телефонная трубка очутилась у его уха. – Прямо сейчас.
Хьюго тем временем, проклиная всё и вся, принялся разъярённо выдавливать воду из кулера. Видимо, рассчитывая на то, что если он нажмёт на кнопку сильнее, стакан наполнится быстрее.
– Я уже две проклятые недели не был дома, – рычал он. – Я не видел свою жену всё это время. Может она уже ушла от меня и живёт с моим соседом. В семье должен быть мужик, а не чёртов сосед!
Она поняла всё раньше, чем я. Я ничего не мог сделать.
Хьюго подошёл к окну, нервно загребая ложкой кофейную гущу со дна стакана. Он дёрнул за шнурок, поднимая жалюзи, и его тут же ослепила вспышка. Это стало последней каплей.