Страница 94 из 126
Иногда, скосив глаза в сторону, туда, откуда раздавался неуверенный, подавленный голос Дика, Уилл видел то его спину, то блестящие, несчастные глаза, то закушенную в смятении губу.
— Ну, вот еще, — говорил Дик, как всегда в моменты, когда был встревожен или расстроен, забирая вверх высоко, как будто был подростком. — Тоже мне, сравнил, Марло… Одно дело, когда это делает девушка… И совсем другое… — И он осекся, очевидно, понимая ту простую истину, что разницы никакой нет. Не только в том, что делал Уилл с Китом, а Дик — возможно, вероятно, и не один раз со своими поклонницами и с Китти, но и в самой любви. Любовь — одна для всех, как бы она ни называлась, — хотел сказать Уилл, но вместо этого целовал Кита снова и снова, и ловил его поцелуи — непривычно нежные, бережные, и — вдруг — вновь страстные и жгучие, будто кожу прижигали каленым клеймом.
Дик снова отворачивался, и снова его голос был несчастным и полным возмущения.
— Ну, твою мать, Марло, ну нравится это тебе, но Уилл тут причем… И я! Меня-то хоть не заставляйте смотреть на это. Даже если вам так уж приспичило, хотя вообще не понимаю, как можно… Думать, делать все эти ваши… гадости, когда нас того и гляди схватят, а если не схватят, то куда мы подадимся, нельзя никуда, повсюду же найдут… Не в лес же, не в разбойники…
Дик тоже розовел, заливался румянцем — от того, что ему довелось увидеть и услышать, и, наверное, от того, что еще предстояло. А еще больше — от того, что его тревожило.
Слова его лились бурным потоком, и, начавши, он, казалось, все никак не мог остановиться.
Все так, — хотел сказать ему Уилл, — все верно, — друже, приятель, товарищ по несчастью. Но именно потому мы с Китом сейчас и заняты этими, как ты говоришь, гадостями. Потому что — как знать? — не поджидает ли нас прямо за порогом посланник Топклиффа? Как знать, будем мы завтра ночевать в доме, в чистом поле, а может и вовсе в сточной канаве, бездыханные, неподвижные и холодные? А потому надо торопиться, брать все, что возможно — прямо здесь, прямо сейчас, — ведь неизвестно, наступит ли завтра вообще.
Но говорить Уилл не мог — слишком был занят тем, что Кит обнимал его, обвивал всем собою, то притягивая, то вновь — отталкивая, дразня, обещая. И от этого внутри Уилла разгорался пожар. Не тот, ложный, о котором он кричал под стеной Гейтхауса только вчера. Не тот, страшный, от которого ему довелось когда-то бежать потайным ходом из дома на Стьюз-Бэнкс. А тот, который очищал, тот в чьем пламени сплавлялись, соединялись Ртуть и Сера, чтобы, соединившись, не разлучаться уже никогда.
Дик вновь фыркнул и дернул плечом.
— Пожалуйста, Дик, — позвал его Уилл, уговаривая, говоря ласково, будто с раскапризничавшимся ребенком, — прошу тебя, принеси плошку. Она нужна — мне.
***
Бербедж вздохнул — душераздирающе. Как будто его уже волокли на дыбу, чтобы рвать мышцы по волокнам, отделяя душу от тела, тело от души. Как будто он был растянут на этой дыбе, о которой не слышал в Лондоне лишь глухой, как полотнище, плащаница, для сушки.
Кит вздохнул ему вслед, краем глаза ловя движение тени, ненадолго сменившее ритм растекания несмелого света. Скрипела кровать. Тихо зашуршал брошенный на пол тюфяк. Спина Дика Бербеджа наверняка была сутулой, будто он репетировал намертво пришитую к нему несчастьем и Роком роль Ричарда Третьего.
Он был обречен — на них двоих, на тех, кто заставлял горбатого короля говорить, как Макиавелли, и кто высекал слова из пера, начертавшего «Государя» — на ближнее время, струящееся сквозь пальцы, как волосы под протяжной лаской.
Они все были обречены.
На приближение света — так приближался день, хотя едва ли перевалило далеко за полночь. На Дика, ойкнувшего, когда горячее масло попало ему на пальцы. На неопределенность, задающую бег крови в жилах.
Осознание этого наполняло тело новым, прежде неизведанным удовольствием. Так, как они, Кит и Уилл, Меркурий и его Орфей, могли бы заниматься любовью предназначенные быть казненными на рассвете. Жертвы, приготовившие кровь, чтобы пролить ее на могилу Патрокла — там, где вдали на солнце сверкает Дарданский пролив, поглощающий слишком самонадеянных влюбленных. Ифигения, грезящая о свободе в далекой Тавриде и молчанием своим взывающая к отмщению. Священная лань, подстреленная Агамемноном в пылу охотничьего ража.
Актеон, разорванный своей же сворой.
Кит сел, заставив Уилла приподняться тоже. Самый мерзкий скрип изношенного деревянного каркаса их ложа был — как музыка, как дыхание того, от любви к кому просыпается жажда крови.
— Ты — обречен, — сказал он, и, склонив голову набок, отпустив отросшие пряди волос струиться по плечу и простыни, медленно, с наслаждением, сомкнул зубы у Уилла на горле. Оставляя след. Оставаясь. — Приговорен ко мне. Вот почему это именно ты, Уилл Шекспир. И пусть твой друг знает — вот почему это именно ты. И почему он будет смотреть на это… снова и снова. Пока я смогу любить тебя. Пока ты сможешь любить меня.
Заклинания жонглировали словами, повторяя их снова и снова, закольцовывая гадюками, впрыскивающими яд в собственные хвосты. Так создавался мир.
Так он создавался каждую ночь, когда они были вместе.
— А знаешь, Дик, — говорил Кит, все так же вглядываясь в глаза Уилла, и протягивал руку ему за спину — ладонью вверх, чтобы ощутить тепло и тяжесть неловко вложенной плошки. — Алхимики называют содомию, это извращение, противное воле Господа, но зачем-то созданное им — фальшивомонетничеством, подделкой металлов. Так говорят. Если ты раскроешь книгу с эмблемами — увидишь там Ганимеда, сидящего верхом на петухе… в одной его руке — чаша Цирцеи. Один глоток из нее превращает человека в животное, а бога — в человека с человеческими же слабостями и страстями. В другой руке — царский жезл и медали с гербами… и в них нет ни капли истинного золота. Лишь отблески огня, которые нельзя поймать…