Страница 92 из 126
Ну, не терпеть же такое обращение с другом, в конце концов.
И Дик замер в ожидании драки, затаив дыхание.
Но ничего, однако, не случилось. Возня продолжалась, ложе скрипело все сильнее, и Дик, не в добрый час повернувшийся лицом к кровати, поспешил тот час отвернуться, закрыв запылавшее лицо руками.
Конечно, он догадывался, что они делают друг с другом, и видел уже немало, но такое… Такое! Дик вдруг представил себя и Топклиффа в подобном положении и ощутил в горле знакомый склизкий комок.
— Как ты можешь, Уилл, — наконец, выдавил он, справившись с тошнотой. — Если… если он тебя принуждает… ты только… скажи, дай знать…
***
Кит велел говорить — и Уилл последовал за ним, как всегда, как должно. Он заговорил — знакомым, но на удивление отработанным движением рта, сжатием губ, скольжением языка. Теплой, влажной, вкрадчивой мягкостью, выбивающей из груди тихий стон — скорее, предвкушение, чем полное обладание.
Да, вот так — и никак иначе.
Ведь в начале было слово, а говорить возможно и без голоса — если находится занятие поважнее.
Край одеяла, которым Уилл прикрыл было растрепанную голову, был отброшен — как был отброшен никому сейчас не нужный стыд. Не то время, не то место, не те глаза, созерцающие их маленькое представление — самую искреннюю игру из всех доступных актерам.
И Кит мог предугадать заранее, что — рвясь в буре возмущения, потрясенно, на вдох сквозь зубы, — промолвит Дик Бербедж, или его добрая, незапятнанная совесть за него. Мог предугадать, что вскоре — о, осталось совсем немного, время, приправленное удовольствием, дыханием смерти за левым плечом и дыханием любовника внизу живота, бежит быстро! — голосистая шлюха из-за стены будет посрамлена.
— Принуждаю? — смех был таким же, как и все вокруг — сумрачным, золотым, полновесным, сочетая в себе жару и влажность. — Брось, Дик… Чтобы заставить кого-то сделать это… нужно силой разжать ему челюсти. Или высадить зубы. Разве я способен на это? Твой друг Уилл — ты просто знаешь о нем не все, Дик, далеко не все. Чужая душа и чужая похоть — сумерки, где таятся чудовища… Он любит это, ему это нравится… Когда он ласкает меня ртом — вот так, как теперь… он возбужден не меньше моего, поверь.
Говоря это, срываясь на шепот, спотыкаясь на словах, строках и между строк, Кит смотрел сверху вниз, напрягая шею, напрягая живот, покусывая губы, чтобы ничто, пока — ничто не прервало его рассуждений. Зрелище, открытое ему по милости Уилла и его окрепшей, ноющей храбрости, заставляло туман наползать на веки, а сердце — проваливаться в стремительную, головокружительную бездну.
Кит смотрел из-под полуопущенных ресниц, а руки его жили, убеждаясь, что все происходящее — правда. Правда — скользкий от испарины висок с бьющейся жилкой. Правда — признания, выраженные резковатым, заставляющим на мгновение запрокинуть голову и переждать приток невыносимого, яркого, жгучего восторга, сжатием горла. Правда — темные вьющиеся волосы, так приятно скользящие сквозь пальцы, одинокая прядь, свесившаяся на лоб, и тут же — убранная.
Ответный взгляд. Ответное вздергивание уголков губ — не оставляя тягучего, беспрерывного движения. То немногое, что соглашалась им подарить подступающая тьма.
Впервые поддав бедрами — медленно, скорее, предлагая, чем указывая, Кит повернулся к Дику, рассыпая волосы по подушке. Надоедливая прядь прилипла к его щеке, и ее пришлось сдуть — младший Бербедж вздернулся на странный звук, будто ожидал его всей кожей.
— Сделай-ка мне одолжение, дружок, — ласково потребовал Кит, свесив с постели руку в расслабленном, но уверенном жесте. Второй рукой он обнял Уилла за шею, кончиками пальцев выписывая на обнажившейся коже узоры поглаживаний, ощущая, как проступают под кожей позвонки — снова, снова, снова. — Ты один в этой комнате ничем не занят…
Дыры, лакуны между словами. Слова, расходящиеся в стороны, как немеющие от удовольствия колени. Непристойные — даже для этого места, — звуки чужих стараний, прерываемые учащенным дыханием.
***
Ответом Дику — и это тоже было вполне ожидаемо — были молчание и смех. Молчал Уилл, продолжая, как заведенный, свое дело, и Дик, даже отвернувшись спиной, даже обхватив голову руками, даже заткнув уши, — все равно слышал это молчание и влажные, еле слышные звуки, которыми оно сопровождалось. Уилл — молчал, Марло же, нечестивец и мужеложец, смеялся, и смех его тоже проникал сквозь заткнутые ладонями уши, как должно быть, яд проникает в рану. О, он отнюдь не молчал, напротив, то понижая голос до срывающегося шепота, то выдыхая, в такт, наверное, особо удачному движению Уилла, Марло продолжал говорить. И все никак не мог заткнуться.
Дик хотел посмотреть ему в глаза, хотел спросить, бросая слова, как бросают перчатку. Хотел потребовать ответа: что ты сделал с моим другом, Марло, чем опоил его, чем заколдовал, что он стал таким же наглым, таким же развратным, таким же… бесстыдным, как и ты? Зачем ты сотворил это именно с Уиллом, разве мало тебе было других, тех, кто до сих пор бежит к тебе, стоит лишь поманить пальцем? Зачем отравил собой, так, что тот забыл дружбу, забыл семью и жену, так, что когда ты бросил его, выгнав из собственного дома, как шелудивого пса, он стал пустым. Зачем ты выпил его? И зачем, зачем, хочешь сотворить завтра что-то подобное со мной? Неужели мне мало Топклиффа, что я теперь должен терпеть еще и твои издевательства?