Страница 79 из 126
Он и сам был солнцем, готовым выжечь дотла любое воспоминание и любую действительность, если бы в ней крылась угроза для впервые сделавшегося до боли четким отражения.
На Броадуолл народ толпился, напирал — но не было слышно привычного для вавилонских столпотворений стоголосого галдежа, замешанного на свином визге или гусиных криках.
— Так предайте же презрению этот рассадник разврата, эту гнойную кучу, где копошатся не люди — но отвратные черви, пожирающие нечистоты и гниющую плоть! Отвратите лица свои от соблазна и льстивой, обманчивой красоты греховных зрелищ — и взгляните в сторону церкви! — раздавалось над любопытно задранными шляпами, чепцами и голыми макушками совиное уханье пуританского проповедника, зажавшего подмышкой пухлую кипу яростно отпечатанных листовок, вышедших из-под чистейшего, святейшего и девственнейшего станка, что был бы, наверное, и вправду угоден Христу — если бы Спасителю не было чем заняться, болтая ногами с ближнего облака, зацепившегося за крыши Святого Павла. — Ибо те, кто называет себя языческими именами и шутит языческие шутки — суть обман и прелесть, лицедейство и обезьянье кривляние! И, прельщенные блеском, и краской, и реющими флагами, и ударами в барабаны, и пушечным стрелянием, вскоре обнаружите, что все исчезло, как пороховой дым, рассеялось туманом! Там, где были отроки, переодетые отроковицами, вертящиеся перед глазами мужчин, чтобы вводить их во грех — предстанут черти с вилами и вертелами! Где жид, сопровождаемый овацией, сигал в котел со смолой — окажетесь вы сами, и его мнимые муки будут казаться игрой рядом с муками истинными, вечными!
Кит зацепился о проповедь, как всякий щеголь хоть раз цеплялся прорезью в рукаве о дверную ручку или некстати подвернувшуюся голую ветку. Несмотря на спешку, он остановился — позади всех, кто слушал, раскрыв рот от сопереживания или же ухмыляясь с презрением. Его лица не коснулась ни одна из гримас крайности. Он был счастлив, он был свободен — потому мог говорить, не так уж ненавидя тех, кто выступал так же, как актеры и певцы, продавался так же, как шлюхи — только обманом пытался назваться иначе. Пузо очередного черно-белого пророка, взмахивающего рукавами, как куцыми крыльями, очевидно было налито и напитано пивом, как переспевшее яблоко — соком и солнцем. Или, быть может, слуга Божий был на сносях от Святого Духа, желая посрамить и переплюнуть Леди Богородицу?
— И всех, каждого, кто пойдет на это богопротивное представление, — потрясал оратор лубком, на котором Кит, сощурившись, уже успел разобрать собственное имя. — Всех вас, да-да, каждого из вас, будет ждать кара — на Страшном Суде, пред ликом Справедливого Судии! Получив удовольствие от созерцания отвратительных ужимок размалеванных мужеложцев, прославляемых всем известным богоборцем и содомитом, вы будете держать ответ там, где сегодняшние мелкие радости гордыни покажутся вам тщетой! И черти в Преисподней, взяв раскаленную кочергу…
Кашлянув в ладонь, Кит спросил — громким, хорошо поставленным голосом, так, что малейшую тень смеха смог бы различить даже бездельник, взобравшийся на дерево у края улицы:
— Прошу прощения, святой отец… У меня, как у недалекого мирянина, наивно любящего всю ту забавную хрень, которой потчует нас старый Хенслоу на пару с этим безнравственным ублюдком Марло, возник вопрос — прошу вас, помогите его разрешить для спасения моей души!
— Я слушаю тебя, сын мой, — великодушно крякнул проповедник.
— Так вот… Вы, святой отец, утверждаете, что с разрешения Господа нашего Иисуса Христа черти в Аду будут лично пихать раскаленную кочергу мне в зад, если я осмелюсь-таки посмотреть «Эдуарда Второго» в канун Пасхи… Не кажется ли вам, отче, что Спаситель как-то странно, как для сына Человеческого, заинтересован в том, что делается у меня в жопе? Не кажется ли вам, во-вторых, что Спаситель пытается украсть отличную идею у мастера Кита Марло, уже использовавшего ее в своей ужасающей пьесе?
***
Мистер Хэнслоу крыл ругательствами всех и вся, и смотреть на это, то и дело выглядывая вместе с Китти на сцену из-за тяжелого бархатного занавеса, было забавно. Как будто она снова возвратилась в детство, в ту счастливую пору, когда еще даже не помышляла, что есть на свете такой город — Лондон, и что в нем столько недобрых, а то и вовсе злых, людей. Вот как мистер Хенслоу — про него она тоже была наслышана. Вот уж в чей бордель точно никогда бы не хотела попасть. Да и в театр, родись она мужчиной, тоже. Шутка ли, вычитать такие деньжищи из жалования! Да ей бы пришлось за эти двадцать шиллингов не разгибаться несколько дней к ряду, и это еще хороших дней! А тут…
Правда, Белла не совсем понимала, в чем там было дело, от чего мистер Хенслоу злился так, что его, того и гляди, хватит удар: разве нельзя заменить одного актера другим? Ну, пускай бы мастер Слай играл этого… Гавестона, или даже позвать мастера Кемпа из «Театра» — вот смешно было бы. А уж как здорово! Лучше мастера Кемпа никто не плясал, это было всем, кто ходит в театры, известно.
Белла прыснула в кулак, толкнула локтем Китти — захотелось поделиться придуманной шуткой. Но случайно кинула взгляд в ту сторону, куда неотрывно смотрела подруга — там, ссутулив спину и спустив ноги со сцены, сидел мастер Дик,- и еле успела зажать себе рот рукой, чтобы не взвизгнуть от неожиданного открытия.
Возле мастера Дика, глядя на него снизу вверх, стоял мастер Уилл — вот ведь, правду, значит, говорили, что они друзья, каковых не сыскать. Мастер Уилл что-то горячо говорил мастеру Дику. А тот с каждым словом, что говорил мастер Уилл, делался все бледнее и несчастнее, а мастер Уилл хмурился все больше. Что же это, неужто ссорятся?