Страница 69 из 126
И Кит смотрел на него, целовал его сквозь ладонь, когда линии меж сомкнутыми пальцами розовато светились против солнца. Целовал — улыбаясь.
— Я прощаю тебя, чертов лопоухий Шейксхрен, — улыбка перешла в россыпь смеха, как только Уилл замолчал, перестал перебивать, перестал целовать и захлестывать попавшего в его цепкие объятия собеседника — и противника по диспуту! — потоками взволнованной, бурлящей речи. — Твоя смазливая рожа создана, чтобы по ней бить лишь из любви, и чтобы тут же прощать… И даже я попался на эту удочку! Я думал, что мне будет противно не то что прикоснуться к тебе вновь, после того, как тебя ласкали те девки — даже пройти мимо, чувствуя тепло твоего тела, биение сердца и запах… И вот — что я делаю? Я препохабно ржу, валяясь с тобой в постели, позволяю целовать себя в губы, в то время, как наш общий дружок Ричард Топклифф уже вострит ножи, чтобы срезать кожу ремнями со спины Дика Бербеджа…
Ни имя Топклиффа, ни ощущение приятной тяжести толстого, тяжелого кнута в руке, ни необходимость бежать, опять бежать быстроногой ртутью — не от себя, не от Уилла, от смерти, притом — не своей, вместе, теперь — вместе… Ничто не могло заставить Кита оторвать взгляд от кажущихся светлее, чем были на самом деле, глаз напротив. И он говорил, перехватив инициативу, как в теннисном турнире, чтобы длить, длить, длить мгновение.
— Сейчас, совсем скоро… Слышишь? Эй, слушай, оторвись от меня хоть на мгновение, я приказываю! Скоро я буду вынужден выползти из постели, хотя с куда большим удовольствием разложил бы тебя в ней еще разок, чтобы отыметь еще ужаснее, чем прежде… Так вот — я уйду. Уйду, чтобы увидеться с нашей с тобой общей подругой леди Эссекс. Мне необходимо перемолвиться с ней кое о чем, прежде чем я покину Лондон…
Под окнами начиналась битва за постную рыбу — достойный разгар Страстной пятницы, во славу рыбного Бога, сына плотника, ловца душ. Кит заметил сажные разводы на животе и груди Уилла, и эти маленькие детали, где крылся никто иной как Дьявол — не Бог, — сотрясли его до основания, до корня.
— Скажи мне, чтобы я катился на все четыре стороны, Орфей… — потребовал он, зачерпывая полные ладони телесного тепла, принадлежащего ему — безраздельно. — Иначе я не смогу осуществить ни один из своих планов, и Топклифф придет, чтобы прирезать нас лично — в этой самой постели…
***
Кит отталкивал его, отрывал от себя, едва ли не с мясом, едва ли не силой, — и никак не мог оторвать, и не мог оторваться. Уилл понимал, что времени, которого у них и без того было мало, с каждой минутой оставалось все меньше и меньше. Понимал, что Топклифф наверняка не оставит никого из них в покое даже в эти пасхальные дни, понимал, что опасность, нависшая над каждым из них — смертельна. Понимал, но все никак не мог оторвать от Кита ни рук, ни губ, и все целовал его и целовал — и не мог остановиться. Словно он был голоден — и, наконец, дорвался до по-настоящему роскошного пиршества. Словно он блуждал посреди холодной зимней ночи — и вдруг вышел прямиком в прекрасное теплое лето.
Кит же не противился поцелуям и объятиям, и на словах поторапливая Уилла, не торопился — сам. Напротив, Кит был весь — его, в это утро, точнее, уже пробивавшийся сквозь неплотно закрытые ставни полдень, он отдавался, принадлежал Уиллу — только ему. И потому хотелось длить, длить и длить утекающие сквозь пальцы мгновения. Еще немного, и еще. И еще хотя бы чуть-чуть.
До следующего поцелуя. До незавершенного объятия.
Еще немного — графиня Эссекс никогда не поднимается рано. А представления начинаются только в третьем часу.
Подожди, не уходи. Задержись здесь, в этом маленьком раю для нас двоих, в старой скрипучей кровати, среди лезущих из подушек перьев.
Достаточно лишь найти повод. Задержаться в постели, — о только для того, чтобы поговорить о важном, нужном. Но не вставая с постели, не разрывая объятий. Ни на секунду.
— Хорошо, — говорил Уилл, соглашаясь с Китом, и имя леди Френсис никак не отзывалось в нем, ни единым звуком не тревожило зеркальную гладь души, да и было ли когда-нибудь у него действительно что-то с леди Френсис? Уилл не мог вспомнить, не хотел вспоминать. Все разделилось на до и после, а между шагом из дома Кита и шагом из дома Топклиффа пролегала черная, бездонная ночь. — Хорошо, ты пойдешь к леди, а я, наверное, должен пойти на Хог-Лейн, забрать оттуда что-то? Что нам может понадобиться? Вещи, еда, вино? Рукописи! — говорил Уилл, улыбаясь широко, как будто речь шла о прекрасном приключении, а не о прыжке в неизвестность. — И перья! И бумага. Или нет, как думаешь, мы сможем где-то достать бумагу? Наверное, нужно достать денег? Может, попросить взаймы у Бербеджа?
Сможем ли мы писать? Сможем ли хоть когда-нибудь еще вернуться в Лондон? Или придется вовсе бежать из Англии? Во что я тебя втравил, Кит? Тебя — и Дика? Что будет с нами?
Эти вопросы, конечно, были важны — Уилл не мог не осознавать этого. Но куда важнее было другое.
— Не уходи, — говорил Уилл. — Погоди немного.
В дверь застучали — так резко, что Уилл дернулся, а Кит прижал палец к губам и легким кошачьим движением потянулся к перевязи с кинжалом. Стук повторился — настойчивей, грубее.
— Добрые господа! — раздалось из-за двери. — Перевалило за полдень. Не желаете внести оплату за следующий день?
***