Страница 64 из 126
Бесконечно и конечно — два полюса жизни и смерти, альфы и омеги.
Все, что кажется бессмертным, умирает и сокрушается. Все, что кажется невозможным, происходит рано или поздно.
Уилл вернулся — торопливо. И снова стал — его.
Они оба были — истосковавшиеся по ласке звери. Кит целовал Уилла, ощупью находя его шею, шероховатый подбородок, губы, щеки, скулы — а Уилл отвечал ему тем же, сходя с ума, когда бурное течение их взаимных признаний и открытий прерывалось на вдох.
Первого всплеска страсти было мало.
И сколько бы их ни случилось, сколько бы огромных, закрывающих солнце и луну волн ни сменило друг друга в этом море — было бы мало.
— Возьми масло из плошки, — указывал Кит, и голос его приобретал жесткость — единственное, что оставалось в его натуре жестокого по отношению к Уиллу, Орфею, посмевшему не только обернуться, но и вертеть головой по сторонам, протягивая руки призрачным нимфам для хоровода. — И постарайся не набрать слишком много нагара.
Уилл горел, словно подцепил лихорадку, пока они пробирались сквозь путаницу, рыболовную сеть, паутину улиц от Темзы, так и не послужившей Стиксом никому из них, до Стены.
— Взял? Теперь смажь мне член. Так, как считаешь нужным…
Их пальцы сталкивались в плошке, и от этого перехватывало дух заново накопившимся возбуждением. Ни с кем другим, кроме этого порой глупого, а порой — гениального пастушка стихов и улыбок, так не могло быть. Никогда — ни до, ни после.
Уилл не хотел слушать, но Кит все же пожелал сказать ему.
— Когда я прожил ночь без тебя… Худшую ночь в моей жизни, полагаю… Я плелся по улице, сам не помня куда и не разбирая дороги, — начал Кит так, будто они с Уиллом вели связный разговор за кружкой эля, и вдруг случился конец света, и вострубившие в горны ангелы прервали их. Он обнимал Уилла за талию — обеими руками. Его шепот оседал на груди Уилла влажной испариной. Его пальцы находили то, что должны были найти, скользили между поджавшихся ягодиц, растирая все еще теплое, помнящее ласки огня, масло. — И я встретил Уилла Кемпа — видно, сам Дьявол послал его ко мне, чтобы понаблюдать, каким я могу быть, когда от злости теряю рассудок… Он рассказал мне, чем ты был занят — после того, как ушел из моего дома. Я услышал это так: Уилл Шекспир, наконец, понял, чего стоит твоя паршивая любовь, Кит Марло… Он был рад уйти, и еще больше был рад встретить в моем доме троицу девиц — именно тех, что там были, никаких других… Наверняка, они были красивы и соблазнительны, как райские яблочки, о да… Мягкие и округлые, пахнущие какой-нибудь пасхальной сдобой… Легко готовые принять любого, кто их захочет. На нем еще были следы твоих прикосновений, он еще пах твоим домом, Кит. Но он — мужчина, как и все остальные, кроме тебя. Они любили его, а он — их, они сделали это просто так, потому что… ты сам знаешь, каков он, когда улыбается, когда светится… А он отплатил им своей монетой — с удвоенной после долгого, долгого поста прытью… Им понравилось, ему — еще больше… Он соскучился по ним. А хуже всего было то, что я, паршивый содомит Кит Марло, с моей паршивой любовью, сколько ни забивал в себе дыры кем-то другим, сколько ни конопатил себя, как севшее на рифы судно — скучал по нему, все больше, так, что мне хотелось повеситься на собственных кишках… Пока он, Уилл Шекспир, наверняка и думать обо мне забыл, напевая очередной красотке на розовеющее ушко свои любовные песенки — так хорошо мне знакомые…
Он набрал на пальцы еще масла.
Ему было легко и приятно чувствовать себя дураком и наивным глупцом, так просто клюнувшим на простую наживку, и распоровшим себе брюхо острым крючком.
— Вот поэтому я и ударил тебя. Вот за что ты получил в лицо. Ты не хотел знать — но теперь знаешь…
И настало время — отпустить, и получить больше.
Кит откинулся назад — на локти. Откинул голову, как если бы смотрел на Уилла и видел его. Он велел:
— Ты должен сесть мне на бедра. Сесть сверху, Уилл.
***
Мы завтра будем как погорельцы или трубочисты — все в саже, думалось Уиллу, и он улыбался — бездумно, в темноту, навстречу Киту, сжимал его бедра и все продолжал и продолжал ласкать его, касаться его, не смея оторвать пальцев, разорвать установившееся между ними единство.
Кит же говорил и говорил, рассказывая о том, чего Уилл не знал, что боялся узнать, и что наполняло его душу болью пополам с радостью. Вот значит, что послужило причиной, вот почему Кит вел себя так с ним — и со всеми теми, кем пытался его заменить.
Пытался — и не смог. Как Уилл в припадке сумасбродной гордыни пытался уйти от него и не смог тоже, потому что оказалось вдруг, что все улицы и переулки Лондона, каждый поворот, каждая развилка и каждая дверь, какую бы он ни открывал — все вели к Киту. И только к нему.
Кит же продолжал исповедоваться, объясняться — и его шепот, проникал до самого сердца, оплетал, опутывал сотней канатов, цеплял душу Уилла сотней крючков. Не вырвешься. Но Уиллу этого было не надо.
Напротив, он хотел срастись с Китом навеки, стать одним из тех диковинных существ, которых рисовали на полях своих книг алхимики: о двух головах, но с одним телом, с одним намерением, с одной жизнью.
— Ты говоришь о ревности и верности Кит, — выдыхал Уилл и во исполнение просьбы (или приказа?) Кита, ерзал, сжимая его бедра, направляя его член в себя, — а я… не помню почти ничего из той… ночи. — Он задыхался, останавливался, принимая Кита в себя — и в этом была обещанная боль, маленькая казнь, сулящая будущее блаженство, и Уилл продолжал скороговоркой, будто боялся, что Кит прервет его, или остановит. — Но не потому, что меня напоил Кемп или… его девушки. Я, конечно, был пьян, но не помнил себя, я перестал владеть собой гораздо раньше, как только вышел… за твой порог, шел, не зная куда, кажется, забрел на Шордич-стрит, не помню… Меня ограбили, оставили только сорочку… И в таком виде я пришел к Кемпу, Кит. Но я не знал куда иду и что застану… А потом… — Уилл замер, чувствуя, как член Кита заполняет его — и застонал от восторга и нового, хлынувшего на него жара. Все так же, не видя, Уилл нащупал руку Кита, скользкую от масла и сжал его пальцы. Вот мы и стали одно, мой Меркурий, моя Ртуть, моя боль, моя любовь. — Все случилось само собой, помню только, что никак не мог согреться, а потом мне стало жарко. — Уилл сглотнул, начиная медленное движение вверх — новый виток, новое откровение… — Но думал я и помнил только об одном: что потерял, потерял тебя навсегда. И как же я счастлив, что ошибся…