Страница 56 из 126
И то была битва, которую ни одному из них нельзя было проиграть. И нужно было проиграть — непременно.
Столкновение пальцев — непослушных, дергающих, выпутывающих шнурки и крючки. Столкновение губ — больно, солоно, неловко, сладко. Тело, стремящееся к телу, кожа, льнущая к открывающейся коже — скорей, скорей, скорей. Прорасти друг в друга, сплестись, соединяясь неразрывно. Разделенные, разлученные, только чудом выжившие по отдельности они вновь обретали друг друга, заново узнавали, каково это — быть вместе. Друг с другом — и только вдвоем.
Глаза Уилла были широко открыты, но он ничего не видел, кроме Кита. Видел лицо с резкими пролегшими вдоль скул тенями — так его подкрасил неверный мигающий свет из масляной плошки, но это было верным, правильным, лицо Кита казалось высеченным из мрамора, а в глазах плескалась чернота извечной ночи. Видел обнажающуюся под его напором кожу — под дублетом у Кита действительно не было рубашки. И это было так неожиданно прекрасно, так правильно именно сегодня, сейчас, что Уилл замирал, любуясь, впитывая, запоминая раз за разом перед тем, как прикоснуться, снова и снова: каждый дюйм, каждый отблеск света, каждую впадину и ямку тени, каждую голубоватую жилку под тонкой кожей.
Уилл слушал исповедь Кита — и целовал каждый синяк, гладил каждый след чужих прикосновений, как будто они были его. Уилл целовал, а Кит говорил, быстро, лихорадочно, как оба они говорили в тот вечер, говорил, пока Уилл не зажал ему рот ладонью, а вслед — поцелуем. И отвечал — так же страстно, путаясь и распутывая завязки его штанов, ловя в ладонь долгожданную горячую тяжесть:
— Я знаю, Кит, я был в доме после вечеринки, но это неважно, неважно, слышишь, потому что ты — мой. А я — твой. Сейчас, ныне, и присно, слышишь?
И правда было неважно, откуда взялись, кем нанесены эти отметины — давным-давно, в отшумевшем вчера, в иной жизни. Вся ревность, весь гнев, и вся обида, если они и были когда-то, утекли, не оставляя следов.
Сейчас, сию минуту Кит принадлежал ему, а он без остатка принадлежал Киту. Захоти Кит, что бы Уилл вынул из груди собственное сердце и отдал ему — и Уилл сделал бы это, не задумываясь, так велика была его любовь.
И так велика жажда: принадлежать, брать, отдаваться и вновь брать. Принадлежать друг другу, сгорать друг в друге — и вновь возрождаться, с еще большим, неусыпным, неутолимым желанием.
И то, что было не между ними, что происходило с ними порознь — было неважно.
***
Одна ладонь легла поперек приоткрывшихся навстречу губ, вторая — нашла под одеждой зыбкую тень наготы, и сделала ее осязаемой, явной, плотской. Первый стон, изданный Китом из-за настоящей, затронувшей уже его собственные струны, ласки, впечатался в линии на ладони Уилла.
Музыкант взял в руки лютню, на которой любил играть больше всего, после долгого молчания касаний. И касания заговорили, стоило пальцам вспомнить, как обнимать, сжимая, где нужно, наполненный резонирующим звуком гриф.
— Значит, все они умерли… — прошептал Кит, губами — в солоноватую от пота ладонь, застывшими от упоения глазами — в стремительно сжимающееся вокруг пространство. — Все до одного…
Он не собирался молчать этой ночью. Он не мог позволить себе быть тише тех женщин, что любили Уилла, его Уилла, его волю, первую и последнюю во веки веков, его желание и похоть, в ту, другую, ночь, анти-ночь, короткую интермедию между двумя вечностями. Эти интермедии писались на коленях, локтях, животах, спинах — а смывать их приходилось потом, кровью и семенем.
И Кит не собирался быть тихим.
Он оказался обнажен так быстро, что все время, потребовавшееся на то, чтобы снять со змеи устаревшее одеяние, сжалось в одно сердце, одну пульсирующую, горячую, болезненно чувствительную сердцевину его любви. Он переступил через черную груду своей одежды, сброшенной, как гнилая осенняя листва — оставаясь обнаженным, и обнаженным вплывая в раскрывшееся и сомкнувшееся железно объятие.
Он поддавал бедрами навстречу шероховатому, болезненному, забытому и обретенному вновь движению ладони — стоило зажать несколько струн, и отпустить их резче, чтобы лютня заговорила, изнывая от невыносимого удовольствия быть настроенной, наигранной, сыгранной.
— Почему у меня только одно тело… — смеялся Кит, целуя до саднящих губ, находя губами ухо Уилла, сжимая на нем зубы, зарываясь носом в его волосы. И продолжал, продолжал двигаться в его руках, требуя еще больше прикосновений — одновременно и всюду. Больше. Быстрее. Правдивее. — И только две руки, и только один рот… Этого так мало, чтобы любить тебя так, как хочет мое сердце, и как не может вообразить вся сила моего разума…
Они играли друг на друге, натягивая струны жил, увлажняя дыхание поцелуями, а поцелуи — торопливостью. Не в силах разделиться. Не в силах остановиться — и преодолеть несколько шагов до постели тоже не в силах.
И Кит попросил — жестко, хрипло, с кошачьей упругостью отираясь о твердое бедро, забывая, как дышать, истекая в неумолимо ласкающую ладонь правдой и ядом телесного сока:
— Пожалуйста, оттрахай меня сейчас же, пожалуйста, твою мать, оттрахай меня прямо здесь, к черту кровать, просто возьми меня там, где стоишь… Иначе я сдохну… Не сделаешь этого, и я возненавижу тебя, гребаный гений, еще сильнее, чем когда ты ушел, оставив меня с этим смешным наглым щенком…