Страница 42 из 126
Поули продолжал поглядывать, внутренне искрясь в неверном свете крошащихся на зубах звезд и продолжающего качаться взад-вперед фонаря.
Кит даже не заметил, как в углах его собственного сжатого рта заиграли желваки.
Чем ты занят сейчас, Уилл Шекспир? От звуков твоего имени, беззвучно ложащегося на кончик языка, начинает болеть старый шрам на ладони — карта Преисподней с водоразделом забытья.
Может, ты сожалеешь о своей расквашенной мордашке, пока какой-нибудь Дик Бербедж, словно заботливая женушка, пихает свернутые тряпицы тебе в ноздри? Ведешь беседы — болезненно гнусавя, — о том, как тебе досадно, что ты оказался в «Сирене», в «Театре», в Лондоне, на одной сцене с чертовым содомитом Китом Марло, так ненадолго, но сильно помутившим твой рассудок?
«Я был таким ослом, Дик, и только у старины Кемпа вспомнил, кем мне быть куда более к лицу. Славный был вечерок, Ричард Третий, отчего бы нам не повторить его, когда мой нос немного заживет?»
Или ты спишь, и видишь свои обычные жаркие, липкие, стыдные сны — не обо мне, конечно же, не обо мне. Куда ты отправишься сразу после того, как из твоего красивого, как у застывшего в мраморе Антиноя, носа перестанет сочиться эхо моей ревности? К кому ты пойдешь?
К ним? К ним, снова к ним?
И будешь весь пропитан их соками, как натянувшийся водой, поднявший голову нахальный упругий гриб. Натянешься их запахом, их ласками, их дешевой ценой, их голосами — всем тем, чего нет у меня, взамен чего я мог бы дать тебе свой Ад, свои потроха, свои стихи, написанные кровью, с именем Дьявола в каждой строке.
С твоим именем.
Уилл, Уилл, Уилл, Уилл, Уилл.
— А вы всегда напоминаете тем, с кем имеете дело, о своих больных наклонностях раз по десять за фразу, а, мистер Марли? — допытывался, насмешливо вытягивая шею, Поули. Он все еще сидел напротив, упираясь ладонями в широко разведенные колени, чувствуя себя хозяином положения — маленьким хозяином не Гейтхауса с его виселицами и железными мясницкими крючьями, но этого гроба на колесах, возящего лишь мертвецов.
На крючья в своих стенах Ричард Топклифф ловил человеков именем Христа. В черной лакированной коробке, запряженной цугом траурных, ослепленных шорами лошадей, ему подвозили наживку.
Кит дернулся вперед так резко, что таки смог застать Поули врасплох. Тот шарахнулся, но было слишком поздно — белые от напряжения пальцы железно ухватили его за дернувшееся кадыкастое горло.
— Всегда, — горячо шепнул Кит, стискивая руку еще сильнее. — Чтобы такие, как ты, не забывались, дразня меня.
Изнывая от переполняющего все существо горького, горького, горького отчаянья, он жестко, неотвратимо, с намеренным пылом поцеловал своего спутника в панически сжавшиеся губы. Гадость — хуже плевка в лицо. Вызов — хуже пощечины.
Ты повидал все на свете, проживая свою крысиную жизнь, Роберт Поули, а такое видел?
Карета снова запрыгала на выбоинах в грязи, ломая робкий ледок, тронувший лужи — а в живот Киту уперлось холодное острие.
***
— Сколько дашь? — раздалось подозрительное, и бердыш стукнулся о подмерзшую землю — в устрашение. — Знаю я вас, голытьбу подзаборную, суют всякую мелочь, а потом у добрых людей за воротами пожары да грабежи, а то и убивства. Ты, часом, не убивец?
Уилл поднес монеты к фонарю, рассмотрел. Произнес быстро, боясь, что пойманная впервые за долгие, безумные сутки за хвост удача выпорхнет из рук:
— Нет, сэр, я не за тем в город иду, сэр, — и добавил, отчего-то понизив голос: — Десять шиллингов. Золотом.
Стражник оживился, загудел, поднимаясь с места, но бердыш держал крепко:
— Покажи.
Одна из монет перекочевала в лапищу этого лондонского Харона, и он, попробовав ее на зуб, повеселел:
— Отчего не пустить, коли добрый человек?
Уилл сунул ему в руку оставшиеся монеты.
Авернские врата растворились со скрипом.
— Да смотри там, не балуй! — напутствовал его стражник из-за закрывающихся ворот. — И поаккуратней на Кулман, там сегодня наши пасутся…
Уилл лишь кивнул, торопясь.
Время утекало, будто песок сквозь пальцы, время, которого у Уилла не было совсем, а у Кита — и того меньше. Уилл подумал, что должно быть, Кит уже на месте. Должно быть, его приволокли в ту же страшную комнату, в которой Уилл побывал однажды. А, может, поместили в одну из клеток — в такую, в которой держали Элис. А может быть его уже… Он вспомнил, как с чавкающим звуком крошатся, превращаясь в месиво из крови и костей, пальцы в специальных тисках, которым Топклифф так гордился, вспомнил отчаянный вопль жертвы и тихое, змеиное шипение слов палача:
— С вашими близкими может быть так же, мастер Шекспир…
О, да Топклифф не обманул, начал — с самого близкого.
Уилл почувствовал, как дыбом встают все волоски на теле, и, игнорируя предупреждения стражника, снова перешел на бег. Он бежал задыхаясь, петляя, сокращая через переулки, чертыхаясь, когда попадал в тупики — быстрей, быстрей!