Страница 106 из 126
С горячим вздохом Кит обнял Дика за шею — а Гавестон, прикрыв глаза, притянул своего короля за затылок, одаривая полузабытой лаской, целуя так же, как когда-то — вперед обещанных титулов, вперед славы и бесславия. И Дик, пугливый Дик Бербедж, недавно готовый умереть от стыда в руках юного Джорджи, играющего Диану, ответил ему с таким напором, с каким, Кит был готов поклясться на своей крови, никогда прежде не целовал ни одну из своих шлюх.
По партеру прокатился возбужденный гул — и, подобно пожару, тут же перекинулся на балконы. Кто-то зааплодировал — и очажками торопливых хлопков эти аплодисменты были подхвачены то тут, то там, и, сдобренные криками одобрения и осуждения, заполонили весь театр прежде, чем поцелуй был закончен.
Отстраняясь первым, Кит почувствовал, что Дик потянулся ему вслед.
***
Сумрачный взгляд Неда Аллена перелетал по причудливому пути, а после больно жалил сам себя за хвост.
Лицо леди Френсис — той, что еще утром целовала его так, что голова шла кругом. Раскрасневшиеся щеки, вздымающаяся в вырезе корсажа великолепная грудь — о, лучшая грудь Лондона, без сомнения. Быстро порхающие ладони в перчатках из бархата. На кого смотрела эта женщина во все глаза? На своего бывшего любовника Дика Бербеджа, отставленного с таким позором, осмеянного и осрамленного? Или на Кита Марло, чертова Кита Марло, которого ей так и не удалось заполучить? Об этом леди предпочитала помалкивать. А Кит, казалось, никогда не целовал Неда в этой сцене. Случись это — разве Нед забыл бы о таком? Разве не потребовалось бы ему, играя короля Эдуарда, окунуть голову в бочку с ледяной дождевой водой, чтобы прийти в себя — после такого?
Я готов играть только такие роли, чтобы ты смотрел на меня — так! — мог бы он признаться Киту, поймав его за локоть в пыльном полумраке, заваленном разобранными декорациями, после выхода.
И Нед видел — видел ясно! — Уилла Шекспира, помрачневшего, отразившего его собственное помрачнение, помрачение рассудка. Уилл снял локти со сцены — и отступил на шаг, схватившись за горло, как будто он подавился тем, что произошло. Наступив кому-то на ногу, он дернулся, и снова развернулся туда, где стоял Кит — всем телом.
«Розу» сотрясало от аплодисментов. А Ричард Топклифф, рассеянно, благодушно созерцая предложенное ему смачное действо, даже отложил свои клещи, просыпав орешки на колени — чтобы и его руки не молчали.
— Я помогу им, — решил Нед, вновь переведя взгляд на леди. — Но я не знаю, как это возможно…
***
— Вы видели, сэр, что творят? — Уильям Слай, как и остальные, прикипевший к щелям в неплотно прикрытом занавесе присвистнул от восхищения. — Вот так молодой Бербедж, всем Дикам Дик!
Раздалось сдержанное фырканье — актеры за сценой оценили шутку, но в голос смеяться было нельзя.
Хенслоу же сдержался, хотя было смешно — и вправду, и только поджал губы.
— Как бы милорд Тилни не запретил нам спектакли, после такого-то представления!
Он качал головой, осуждая, но сам был доволен. Запретить — не запретят, но отныне Эдуард будет давать вдвое против обычного, а все потому, что кое-кто очень любит дразнить гусей, пусть даже гусь этот больше похож на сову — взглядом и на летучую мышь — чернотой одежд. А кое-кто, глупый и наивный — повелся, как мальчишка, и будь молодой Бербедж его сыном… Впрочем, что ему, Хенслоу, до чужих детей? Его собственная племянница была пристроена, да так надежно, как у Господа за пазухой. А что фыркала и куксилась, лишь завидев своего будущего мужа, его любезного зятя, с миледи Девере — так это по молодости да по глупости, все они, девицы, мечтают о любви, как у этого недалекого Шекспира в пьесе. Но стоит выскочить замуж — и всю дурь из головы как ветром выдует. А деньги никогда лишними не бывали никому, равно как и покровительство высоких особ. Шутка ли — сам лорд Девере зачастил в «Розу» с супругой, а ведь раньше они с Саутгемптоном ходили больше в «Театр»…
А Слай не унимался:
— Я и не думал, сэр, что Бербедж ваши слова примет как призыв к действию. Ладно, Марло — того хлебом не корми, дай только за чужой хуй подержаться, а Бербедж?
— Ой, Билли, — возразили ему из темноты, кто — Хенслоу, ушедший в свои мысли не разобрал, — как будто ты ни с кем из нас на сцене не целовался ни разу.
— Так то ж в платье. В платье да на сцене мужику с мужиком не зазорно, — огрызнулся Слай, — то, считай, и не мужик вовсе. А вот когда так…
***
— Сбылось желанье — радость зреть тебя, — торопливо говорил Эдуард, и хмурился, оглядываясь на вновь выступавших из-за занавеси лордов, и вновь возвышал голос, метая слова в толпу, будто молнии, разбрасывая обещания, которые — и это знал Дик, но еще не мог знать Эдуард — приведут их обоих к горю, войне и смерти. Разбрасывал — и не мог сдержаться. — Скорее море скроет край родной, чем понесет обратно твой корабль. Отныне ты — Верховный Камергер, ты — Главный Секретарь мой, и страны, граф Корнвэлл, Господин и мой Король.
Марло отступил, разрывая объятия, и Эдуард, а может это вовсе был не Эдуард, а Дик, вновь притянул его за плечи, обнимая, не отпуская от себя, показывая всем, кто и чего стоит.
Марло поддался — и они снова заключали друг друга в объятия на глазах у лордов, на глазах у притихшей публики. За его словами стояла беда, за его действиями по пятам шел вызов всему, чему Дик верил раньше, и он изумлялся сам себе.