Страница 12 из 113
Цвет, форма и содержимое партии 08/99 показались мне очень знакомыми. В упаковке находился шоколадный набор, какой мы частенько ели вместе с родителями в кино, когда я был маленьким. Мои любимые — круглые апельсиновые, отчасти потому, что их легко было спутать с кофейными, которые я не выносил со всей страстью.
На пакете значилось: «Пирушка»[17].
Окончив в восемнадцать лет школу, я сбрил нелепый лобковый пух с подбородка, который отращивал пять лет, и, как и мой отец до меня, вступил в ряды полиции. Я не знал, чем еще заняться. Во мне было ровно шесть футов роста, мне смутно нравилась идея справедливости и хотелось мундир. И потому я подался в полицию, нашел себе квартиру и уехал от родителей… И к тому же — впервые влюбился. Все у меня было спланировано: женюсь на своей подруге детства, станем жить в квартире и родим одного ребенка, во всем будем друг с другом соглашаться, я в свободное время буду чинить часы и читать книги. Какой же я был невежда.
Однако мама все понимала. Я всегда помню ее прощальные слова, сказанные на пороге: в одной руке у меня был чемодан, в другой — переносной магнитофон.
— Возвращайся, когда б ни понадобилось, — сказала она.
Выбранная мною карьера оказалась ошибкой. Я провел три следующих года, заваривая кофе, служа насмешкой для студентов и туристов и собирая синяки у ночных клубов. Но больше всего я возненавидел дух власти и послушания — таким он был удушающим, таким унизительным. Когда на третью годовщину своей работы я вернул каску вместе с заявлением об увольнении, никто не удивился.
Благодаря этому опыту я стал считать себя бесполезным, тупым и уязвимым. Мне казалось, что я подвел и своих родителей, и себя. Я считал, что сплошаю во всем, за что бы ни взялся отныне.
В тот же год завершилась моя первая любовь. Жизнь раздает крепкие оплеухи всем, но особые издевательства приберегает для наивных, и я попросту не смог сжиться с тем, что моя возлюбленная съехала с квартиры. Я и не сжился: съехал сам, распродал все, чем владел, и утратил связь с семьей. Вскоре и сознание мое дало течь.
Я стал ходячим мертвецом задолго до смерти. Полгода преодолевал существование, напиваясь и побираясь, незримый, не достойный внимания. Бытовал в мире добровольной амнезии: не помнил, ни кто я, ни откуда, ни чего хочу. Забыл, как чувствовать, как говорить. Пусть, бля, работу найдет… Ему же холодно… Захребетник… Выше нос — такого могло и не случиться… Вам помочь? И я по-прежнему не помню, как выбрался из того кошмара. Должно быть, мне помогли — из зыбучего песка без спасительной ветки или без чьей-то крепкой руки не выбраться.
Но этот опыт изменил меня необратимо: я сжался в тугой узел отчаяния. Этот узел — все, что я имел предложить, и потому берег его изо всех сил. И из-за него мне было слишком стыдно и недостойно возвращаться домой.
Следующие полдесятка лет я нанимался на работы, оставлявшие за мной безымянность. Побыл недолго уборщиком в туалете, смывал бесконечный след дерьма и мочи, благодарный за труд, что отражал мое нутряное чувство. Заделался дворником, бродил по улицам ночами, отдельный от живых, дышащих людей, но все еще пытаясь очистить, вымести невыводимую скверну. Убирал пару лет конторы, вылавливал ненужные осколки чужих жизней, усваивал их, устранял их… И постепенно, мучительно узел отчаяния расплелся, и я дюйм за дюймом пополз из тьмы к свету. Впервые за много лет я принял положительное решение: нанялся официантом в ресторан, куда захаживали мои родители. Я выбрал его в надежде, что случится чудо: они найдут меня и примут потрепанную шелуху, в которую я превратился.
И в тот месяц, когда мне должно было исполниться двадцать шесть, в конце долгого малолюдного вечера я услышал, как мое имя выкликает мама. Глянул через зал и увидел, как она робко приближается. Я ужаснулся. Горе, что я прятал у себя в животе, выплеснулось мне в кровь, по всему телу прошла судорога. Я остолбенел и размышлял, что лучше: остаться или удрать, — но яростная буря налетела со стылых пустошей моего прошлого и сшибла меня наземь. Я лежал на полу в ресторане и рыдал — впервые за много лет; мама села рядом, взяла меня за руку и нежно погладила по большому пальцу.
Когда наконец собрался с силами посмотреть на нее, я увидел смесь такого гнева и сострадания в ее глазах, что не смог говорить — ждал, когда она разрушит долгое молчание. Отец стоял за нею, такой состарившийся, лицо — жесткая, бесчувственная маска.
— Я думала, ты умер, — сказала она наконец.
Лицо отца смягчилось.
— Я просто… ушел, — сказал я.
Они не судили меня, не проклинали, чего я часто боялся. Просто приняли меня в дом и пообещали небольшие деньги, чтобы я делал, что пожелаю. Я чувствовал себя обязанным воздать им за щедрость и потому немедленно ею воспользовался. Употребил кое-какие отцовские знакомства, снял кабинет с матовой стеклянной дверью, разместил объявление в «Желтых страницах» и стал ждать, когда зазвонит телефон. Пытался рассказать себе, что по-прежнему вычищаю дерьмо, стерегу улицы, помогаю людям. Убедил себя, что это логичный выбор, что я все еще могу спрятаться, когда понадобится. Но, как и со многими моими решениями, я попросту решил попробовать что-то наобум — и еще потому, что ничего лучшего не придумал.
Я стал частным сыщиком.
Мало кто говорит правду, и поэтому не занят я был редко. Мужья нанимали меня, чтобы я следил за их лживыми женами, жены — за их неверными мужьями, хозяева — за жуликами-наймитами, начальство — за соперниками, которые следили за ними в ответ, а розничные агенты — за всеми подряд. Идеальная карьера для того, кто желает оставаться один.
Некоторые случаи касались денег, но в основном все упиралось в секс. Мне-то что: как я уже сказал, мне нравилось наблюдать. Что я видел? Я видел, как люди долбятся в душах, трахаются в торговых центрах, любятся в лифтах, перепихиваются на погостах, дрючатся в дебрях, сношаются на синтетических шкурах, совокупляются на стоянках автомобилей и пежатся в постелях.
Я чувствовал себя персонажем из какого-нибудь романа Ежи Косинского[18]. Сам я, конечно, был всего лишь вуайеристом, пусть и лицензированным. Не спешите, впрочем, судить вуайеризм, пока сами его не повидаете.
И я вновь познакомился с сексом — и в личной жизни, и на работе, — причем до того близко, что он стал не более чем каталогом желания, чье содержимое читалось как мантра. Аналингус, скотоложество, бондаж, мужеложество, копрофилия, куннилингус, эякуляция, фелляция, фистинг, мастурбация, некрофилия, педофилия, садомазохизм, скатофагия, уролагния. Некоторые из этих действий беззаконны, кое-какие запрещалось изображать в кино, книгах или в цифровом виде. Неспособность или нежелание различать оказалось вменяемо многим моим клиентам.
Ну в общем. Иногда все упиралось в деньги, иногда — в секс, а временами — как в последнем моем случае — и в то, и в другое.
Вот обстоятельства дела.
Стояла ветреная сентябрьская пятница. Я как сейчас вижу листья, их несло по мостовой у меня под окном. Я сидел у себя в кабинете на первом этаже на Хай-стрит, откинувшись на крутящемся кресле, попеременно то читая свою любимую энциклопедию курьезов, то постреливая канцелярскими резинками в вешалку. Никто не заказывал моих услуг вот уже четыре дня, я уже бесперебойно попадал на каждый крюк вешалки — последовательно — и установил все возможные рекорды, и тут зазвонил телефон. У меня была такая полоса, что я мимолетно задумался, не предоставить ли этот звонок автоответчику.
Снял трубку. Зазвучал женский голос, мы обменялись обыденными любезностями. Она показалась мне знакомой, но я захоронил это воспоминание так глубоко, что не смог соединить имя с лицом. Судя по голосу, она не была в беде и не тревожилась, но обсуждать какие бы то ни было подробности по телефону отказалась. Необычно. Как правило потенциальный клиент по крайней мере говорит: «Речь о моем муже», — или: «Кажется, она мне изменяет», — или что угодно еще, в общих чертах. Она же лишь описала себя, а также сообщила место и время встречи — тем же вечером.
17
Имеется в виду марка шоколадного ассорти «Revels», производимого компанией «Марс»; в Великобритании продается с 1967 г.
18
Ежи Косинский (Йосеф Левинкопф, 1933–1991) — американский прозаик польско-еврейского происхождения.