Страница 73 из 99
- Вот уж этого я не сделаю,- сказал Петр.- Тем бвйее что к одному негодяю, которому я поклялся свернуть шею, прибавились еще двое, и с ними я должен расправиться точно так же.
- Боюсь, до меня не доходит смысл твоих слов, по всей видимости, недобрых,- сказал отец Жозеф.- Кого еще ты обрек на расправу?
- Позор на мою голову, отче Жозеф,- сказал Петр.- Но если, как вы утверждаете, меня заманили в ловушку, то кому как не мне знать тех двух пройдох, которые эту ловушку подстроили, и я угодил в нее как последний дурак, кретин и балбес, мешком ушибленный, кем я и являюсь.
Едва договорив, Петр вскочил на ноги, ибо ему показалось, что в проеме распахнутых дверей, через которые участники пиршества, отмечавшие рождение прекрасной Мари-Клэр, выходили во двор облегчиться, на какую-то долю секунды в слабом свете висевшего над входом фонаря мелькнуло лицо Марио Пакионе и снова исчезло в черной тьме.
Отец Жозеф с неожиданной силой схватил Петра за руку и рывком усадил его опять на приступочку подле очага.
- Ты что делаешь? - вполголоса спросил он.- Хорошо же ты усвоил мои наставления о том, как должен вести себя монах. Думаешь, за тобой здесь никто не следит? Никто тобою не интересуется? Никто тебя не видит?
- Я вне себя,- ответил Петр.- Простите, отче Жозеф. Я так глубоко погрузился в свои заботы - на ваш взгляд, это, конечно, грех,- что у меня начались видения.
- Тебе привиделся дьявол? - с интересом спросил отец Жозеф.
- Нет, не дьявол, но один из тех двух негодяев, о которых я только что упоминал,- сказал Петр.- Однако уж его-то здесь все-таки быть не может.
- Отчего это не может? - спросил отец Жозеф.
- Вот именно, отчего это не может? - сказал Петр.- Нет, право слово, я уже сдаю. Слабею, старею и глупею.
Таверна опустела, и трактирщик, который до сих пор посматривал на двух мужчин в сутанах хмуро и сдержанно, вдруг подошел к ним и с необычайной учтивостью, граничившей с подхалимством, спросил, не угодно ли им переночевать в самой лучшей и удобной комнате для гостей и тем самым удостоить его заведение наивысшей чести и награды.
Отец Жозеф, прежде чем ответить, некоторое время молча разглядывал трактирщика своими выпученными выцветшими глазами.
- Ночлег-да, об этом, сын мой, мы сами хотели просить тебя,- произнес он наконец.- Но не в комнате, не на перине, нам и конюшня или коровник сгодятся.
- Как будет угодно святым отцам,- сказал трактирщик.- Я мигом принесу попоны, чтобы святые отцы как следует отдохнули.
- Не нравится мне этот парень,- заметил Петр, когда трактирщик, согнувшись от желания услужить, поспешно удалился.
- Не будем подозрительными без достаточных оснований,- сказал отец Жозеф.Но ты поступишь правильно, Петр, если сегодняшней ночью оставишь под рукой свои пистолеты и свою шпагу, равно как и я свой кинжал.
Петр не преминул заметить при этом, что капуцины вроде бы не носят смертоносного оружия.
- Да, все именно так,- сказал отец Жозеф.- Но я ведь не только покорный слуга всемогущего Бога, человек, от которого,есть он или нет, ничего не зависит, но я также и сын благословенной земли, Франции, выше которой нет ничего в целом мире, и старый боец во имя ее славы; ввиду этого, по предписанию высших инстанций, благочестивое ограничение с меня снято. Это я сообщаю ради твоего спокойствия, чтоб ты не думал, что будешь ночевать с мужем совершенно беспомощным. Ах, не улыбайся, молодой человек. Были времена, когда твой советчик, коим я пытаюсь быть, считался - и не совсем без оснований,лучшим фехтовальщиком Франции.
Меж тем трактирщик вернулся с двумя конскими попонами в руках и через хозяйственный двор провел Петра и отца Жозефа в кирпичную ригу, где в углу за пустой телегой с боковыми решетками постелил на утрамбованной земле солому.
- Мне стыдно за такое гостеприимство,- сказал он,- но ежели досточтимые отцы не желают ничего иного, мне остается только исполнить их волю. С покорностью и беспредельным уважением позволю себе, святые отцы, пожелать вам доброй ночи.
- Этот парень чем дальше, тем меньше мне нравится,- сказал Петр, когда в темноте они сняли с себя волглые сутаны и завернулись в теплые попоны.Почему, вместо того чтоб потчевать нас своей жалкой, униженной болтовней, он не предложил нам лишнего кусочка сыра? Я голоден как волк. И откуда эта перемена в поведении? У меня такое впечатление, будто случилось нечто, нас касающееся, но мы об этом не знаем.
- И у меня то же самое впечатление, но я не могу себе представить, что бы это значило,- сказал отец Жозеф.- Предположение, что кого-то из нас двоих, скажем, тебя, хотят убить, кажется мне безосновательным: ну к чему убивать в людном месте и потом ломать себе голову, где бы спрятать тело, когда на природе, на безлюдной дороге или в чаще леса это можно сделать куда проще.
- Тише! - прошептал Петр, так как скрипнули ворота и в кромешную тьму риги снаружи проник слабый желтоватый свет фонаря. Петр схватил шпагу и пистолет, и по той поспешности, с какой он сам это сделал, было ясно, что отец Жозеф тоже схватился за кинжал.
- Что это? - воскликнул святой отец, ибо французы в такие напряженные моменты спрашивают "что это?" вместо "кто это?".
- Это я, Франсуаза,- послышался девичий голосок.
Держа в руках зажженный фонарь, в ригу опасливо прокралась маленькая, веснушчатая, босая девчушка, с волосами, заплетенными в две тоненькие, торчавшие в разные стороны косички.
- Меня послали за вашей одеждой, сударь,- проговорила она.- Папенька хочет ее высушить и вычистить. Где ваше платье?
- Где-то здесь, мы сбросили его в потемках,- с улыбкой проговорил отец Жозеф.- Передай папеньке, что это очень благородно с его стороны, но пусть он не забудет, что мы хотим подняться и двинуться в путь с рассветом.
Девчушка взяла обе сутаны, перебросила их через руку и благопристойно удалилась.
- Я эти треклятые тряпки ждать не стану,- вполголоса проговорил Петр.- И прежде чем подымется солнце, я уже скроюсь в горах.
- Я был бы тебе чрезвычайно признателен, сын мой, если бы ты с большим почтением относился к одеждам нашего святого ордена,- попросил отец Жозеф.
- Извините меня, отче. Я хотел лишь предупредить вас, что завтра утром вы меня тут уже не застанете, ибо я близко к сердцу принял ваш совет перестать выдавать себя за монаха. Лучше уж я оденусь нищим странствующим дворянином, что ближе всего моему естеству.