Страница 52 из 99
И Петр, договорив, отошел от принца. Тот еще некоторое время стоял со склоненной головой, потом распрямился - если при его искривленности можно говорить о распрямлении - и поглядел на Петра блуждающим взглядом.
- И это все? - спросил он.
- Да, принц, это все.
- И с этой минуты я христианин?
- Да, с этой минуты вы христианин.
- А что за речь ты произнес надо мной?
- Церковная латынь, принц, весьма отличная от классической.
Принц некоторое время шарил по столу, словно слепой, прежде чем наткнулся на свой тюрбан и водрузил его на голову.
- Теперь мне не страшен ад,- произнес он с улыбкой.
- Конечно, принц.
- И у сердца ощущаешь такую приятную прохладу, как в жаркий день на траве под сенью смоковниц.
- Я счастлив это слышать,- сказал Петр. А теперь, прежде чем, действуя на собственный страх и риск, об этом спросит читатель, зададим сами себе вопрос: каким образом случилось, что Петр, человек правдолюбивый, смог так хладнокровно и спокойно обмануть несчастного принца?
Так вот, будем придерживаться взгляда, что Петр не обманул принца, ибо абсурдность представлений последнего о христианстве невозможно было преодолеть; и если упорное, настойчивое желание принца креститься было не чем иным, как проявлением бунта жалкого, убогого, растоптанного и живущего под постоянной угрозой смерти созданья против удушливой и самодовольной автократии мусульманского мира, в котором он, принц, страдающий и презираемый, влачил жалкое существование, то Петр до конца и полностью исполнил его волю, и поэтому было бы несправедливым утверждать, будто он обманул его и одурачил, иными словами - обвел вокруг пальца. Петр, как мы знаем, был неверующим, однако не настолько черствым и циничным, чтобы обряд крещения, к чему принц его принудил, совершить согласно подлинному ритуалу: сколь бы ни были смелы его взгляды, он был слишком сыном своего времени, чтобы позволить себе пародию на слова, которым люди сотни и сотни лет доверяли больше, чем самим себе, разумеется, если и тут - как знать - не сыграл решающей роли тот довод разума, что несколько лет назад не позволил Петру принять известный принцип этикета, гласивший: "у королев не бывает ног", или,- совсем свежий пример согласиться, что "нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет Пророк Его". Поэтому он предоставил принцу - что и высказал на своем родном языке - возможность поверить в иллюзию мистического посвящения, подобно тому как смертельно больному мы даем иллюзорную надежду на скорое выздоровление. Итак, в конечном счете, это было не что иное, как святая ложь - pia fraus, а в праве на святую ложь нельзя отказать даже самому рьяному защитнику правды.
Принц стоял, опираясь на настольный портрет императрицы Теодоры, и улыбался.
- Я не верую уже ни в Аллаха, ни в какого другого Бога,- тихо произнес он.- Так же как и ты.
- Вот и чудесно, принц.
- А только лишь в Пантарэя, который пронизывает все сущее,- продолжал принц.
- Если вам угодно, да будет так, принц.
- А Коран буду читать одними губами...
- Это мудро, принц,- сказал Петр.- А теперь, когда я исполнил ваше желание, пожалуйста, проводите меня на заседание Совета.
Принц был настолько погружен в себя, что понадобилось некоторое время, пока он осознал, что у других тоже могут быть какие-то желания.
- А зачем тебе туда идти? - спросил он.- Ведь они тебя убьют.
- Я иду защищать свою жизнь,- ответил Петр.- Ничего другого я никогда и не делал, и в этом для меня нет ничего непривычного.
- Но тебе, наверное, еще никогда не приходилось стоять одному против всех янычар, сколько их ни есть. А это - самое сильное войско в мире.
- Что поделаешь,- сказал Петр.
- Ну, тогда иди,- сказал принц.- Я провожу тебя, коли ты на этом настаиваешь. Но, знаешь, когда тебя будут сажать на кол, я стану плакать.
И взяв Петра за руку, он, с трудом переваливаясь на кривых ногах, повел его в глубь коридоров.
БАК!
Дорога вела из полумрака во тьму, из тьмы - в полумрак, по ступенькам вверх-вниз, вправо-влево, а потом еще за угол; смутный звук людских голосов, который Петр расслышал уже давно, становился все отчетливее; хотя путь был не длинный, он занял много времени, ибо принц тащился медленно и с трудом, опираясь о стены и через каждые три шага останавливаясь отдохнуть. Наконец, они добрались до узких, низких дверей, про которые принц шепотом сказал, что это тайный вход в залу заседаний.
- Через него вхожу только я,- сказал он, осторожно нажимая старинную бронзовую ручку, чтоб она не скрипела. Двери полуотворились, и Петр различил голос султана, говорившего, что дольше терпеть уже невозможно и что пора со всей решительностью дать коварному персиянину по рукам.
- Бак!- завопили чауши.
- Владыка Двух Святых Городов пришел к ответственному решению, которое вся империя воспримет с удовлетворением,- проговорил другой голос.- И его с радостью воспримут мои храбрые полки, уже успокоенные известием, что дни презренной жизни того, кто вылез из вонючей канавы, уже сочтены.
Ага, Черногорец, подумал Петр и прошмыгнул вслед за принцем в залу, на скользкую арену неведомой ему восточной политики.
Меж тем принц, как раненый паук, спрятался на своем потаенном месте, в углу за креслами брата-султана, его визирей и высокопоставленных сановников, которые, как уже сказано, восседали на почетных местах по всей ширине залы, отвернувшись от окон, выходивших на Босфор. Справа и слева у боковых стен, перпендикулярно к главным лицам, тремя или четырьмя густыми рядами, образуя каре, стояли чауши; за спиной этих чаушей и очутился Петр, когда, оставленный принцем, прикрыл за собой дверцу, обтянутую изнутри залы той же тканью, что и стены,- голубым бархатом с золотыми звездами,- и потому на их фоне почти незаметную. Посредине залы лежала по обыкновению внушительная куча мешков с деньгами для выплаты вознаграждения. Четвертая стена напротив трона - там-был главный вход, теперь задрапированный серебристой тканью, пышными складками ниспадавшей с самого потолка,- была свободна, пуста.
- Необходимо будет,- проговорил сиплый старческий голосок,- необходимо будет, будет необходимо...