Страница 47 из 99
Муфтий напряженно посмотрел на султана, пытаясь разгадать, что Повелитель желает услышать, и, увидев, что Владыка Двух Святых Городов совершенно однозначно качает головой и всем своим корпусом, ответил:
- Ни в коем случае, мой султан. Новорожденный не может ничего знать ни об Аллахе, ни о Магомете - просто потому что новорожденный есть новорожденный.
-И все же он мусульманин?
- Пророк сказал так,- подтвердил муфтий.
- Ты говоришь: новорожденный есть новорожденный,- настаивал султан.- Хоть это и правда, но нам она говорит немного. Каковы главные свойства новорожденного?
- Новорожденный чист,- сказал муфтий.- Неспособен на низость.
- И больше ничего? - спросил султан.
- Весьма важно еще одно...- произнес муфтий запинаясь.
- И что же это?
Муфтий, не в силах больше ничего прочесть на лице султана, в тоске поглядел в сторону, туда, где стоял Хамди, и увидел, что историограф постукивает указательным пальцем себя по губам и кивает головой в знак отрицания.
- Новорожденный не умеет говорить,- с облегчением проговорил муфтий.
- Превосходно,- похвалил султан.- Новорожденный не умеет говорить, а это значит - он не лжет. Итак, новорожденный - чист и неспособен на низость и ложь. Так?
- Истинно так, мой султан.
- А это - по словам Пророка - главные свойства мусульманина?
- Да, главные. Ваше Величество.
- Более существенные, чем попугайское бормотание святых истин?
- Да, более существенное, мой султан,- сказал муфтий и, поскольку теперь ему было ясно, куда клонит Повелитель, живо затараторил: - Ильяс ибн Юсуф Низами, который жил вскоре после Пророка, почти дословно говорит следующее, а именно, что истинное неверие - это внешнее, поверхностное вероисповедание, меж тем как истинная вера - это благородное неверие.
- Так что если чужестранец, не знающий наших нравов и привычек, признает и почитает единственного Бога, которого, однако, не называет Аллах, но Пан-тарэй, это не существенно?
- Сущие пустяки. Ваше Величество,- сказал муфтий, оживившись, ибо ледовый панцирь страха и тревог, сковывавший его тощую грудь, дал трещину.- Главное,продолжил он,- чтобы был он чист и неспособен на низость и ложь.
- После чего он мог бы стать мусульманином, даже не будучи обязан произносить основополагающее установление: "Верую и признаю, что нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет Пророк Его"?
Муфтий поразился, поскольку это для него был все-таки чересчур крепкий табачок.
- А почему он не может произнести это установление? - тихо спросил он.
- Потому что не хочет,- проворчал султан.- Ты понимаешь, скотина, что это значит, когда сильная и благородная личность не желает что-либо делать? Это просто означает, что он этого не сделает, и баста. И ты разве не слышал, что молодой человек, о котором тут речь, называет своего Бога не Аллах, но Пантарэй?
- Пусть так и скажет,- неуверенно предложил муфтий.- Пусть скажет... верую, что нет Бога, кроме Пантарэя, а Магомет Пророк Его.
Султан перевел взгляд своих миндалевидных глаз на Петра.
- Это ты можешь произнести? - спросил он. Петр улыбнулся.
- Нет, не могу, Ваше Величество.
- Я так и знал,- огорчился султан.- И ничего лучшего ты не можешь предложить, дурья твоя голова? - снова обратился он к муфтию.
Муфтий, придя в замешательство, некоторое время размышлял:
- Тогда пускай Ваше Величество объявит его почетным мусульманином.
Султан шлепнул себя по ляжкам.
- Вот это то, что нужно, вот это я и хотел услышать!- воскликнул он.- А теперь, муфтий, будь очень внимателен, наблюдай, что будет, держи ушки на макушке и гляди в оба. Мой милый Абдулла, раб, вознесенный к Солнцу, ты, к кому воспылали приязнью мой ум и сердце, муж чистый и неспособный на низость и ложь, почетный мусульманин и первый носитель сана, поименованного "Ученость Его Величества" - первый, но, думаю, и последний, ибо я не вижу никого, кто бы после тебя этот сан получил,- мой личный секретарь и советник, чья речь, украшенная иноземным акцентом, звучит для моего слуха высокой музыкой, побуждающей к размышлению,- ты видишь, насколько я взволнован и вдохновлен;так знай, что та честь, которую я тебе оказал,- наивысшая изо всех почестей, которыми я располагаю, а это о чем-нибудь да говорит. Сними халат.
Петр в изумлении снял серую хламиду кающегося грешника и подсудимого, а султан, поднявшись, расстегнул бриллианты, служившие ему пуговицами, сбросил с плеч свой прекрасный халат, блиставший дорогими каменьями, как небосвод ясной августовской ночью, и возложил его на плечи Петра. И тут же по всем пяти зданиям сераля распространилось известие, что в могучей турецкой империи объявился новый правитель.
ХАЛАТ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА
И хотя Петр, исповедовавший, как сказано, ПЬега arbitria, то есть свободу человеческой воли, не признавал в своем мире ничего, что можно было бы назвать "бродячим сюжетом", и, значит, не видел никакой симметричной связи меж своей триумфальной аудиенцией у главы христианства, папы, состоявшейся около шести лет назад, и не менее победоносной аудиенцией у главы противников христианства, турецкого султана, он не сомневался, что событие, происшедшее тогда, на свой манер повторится и на этот раз. Властители, чересчур могущественные и чересчур одинокие в своем исключительном положении, легко загораются и воодушевляются, благодарные кому угодно, кто смог увлечь их, вырвав из оцепенения и скуки государственных занятий, но столь же быстро охладевают и отрезвляются. И если несколько лет тому назад папа сперва осыпал Петра своими милостями, а назавтра, опомнившись, нашел дипломатический способ эти милости сократить настолько, что по сути все забрал обратно, то можно было ожидать, что так же поведет себя и султан.
Того же мнения придерживался и историограф Хамди-эфенди, в скромный дом которого, к его прелестной черноволосой дочери, Петр вернулся сразу же после окончания аудиенции у Того, Для Кого Нет Титула, Равного Его Достоинствам. Ученый историограф считал, что высокий сан, в который посвящен его зять,слишком неожиданный, ни с чем не сообразный, несуразный и слишком рискованный, чтобы можно было принимать его всерьез и со всей ответственностью. И что Петр вел себя неправильно, когда перед султаном дал волю своему невоздержанному языку и не последовал примеру своего тестя Хамди, который взвешивал каждое слово и предпочитал молчать, лишь бы не произнести ничего, о чем позже мог бы пожалеть, хотя, понятно, и у него с языка тоже готова была сорваться и остроумная реплика, и убедительный аргумент. Он, Хамди, просто цепенел, когда Петр подносил сюрпризы и атаковал Повелителя своими безумными идеями, неслыханными подтасовками и ересью. Так, например, когда Петр заявил, что не верит в Бога, Хамди просто почувствовал, как у него на голове под напором вставших дыбом волос буквально поднимается тюрбан. Хотя султан, да воздается за это Аллаху, и дал себя ошеломить безумной Петровой тарабарщиной и в ослеплении своем невероятно его превознес, но нельзя предвидеть, чем это кончится и что произойдет, когда мысли в его голове улягутся, выстроятся в привычном порядке, а главное - в этом самая большая опасность - когда внимание его привлекут разнотолки ревнивых и завистливых придворных, которые пасутся вблизи него и кому сногсшибательный успех Петра буквально не дает спать. Сам он, Хамди-эфенди, от всего этого испытывает такой страх, что в животе у него кишки закручиваются, извиваясь, словно клубок змей, и он мог бы - пусть многоуважаемый зять ему в том поверит - подкрепить свои неприятные - ощущения и мрачные настроения множеством исторических примеров.