Пентхаус

…I hurt myself today

To see if I still feel…

Струны в повторяющемся аккорде звучат рассогласованно, как сам распадающийся, разлагающийся универсум. Хороший пример остенсивной семантики…

…I focus on the pain

The only thing that’s real…

Голос Йорна почти дрожит от гнева и ненависти. До встречи с Системой это чувство было ракшасу столь же мало знакомо, что и желание убить просто так, потому что объект попадает в определенный ассоциативный ряд. Почему у него в руках гитара, а не автомат? Куда бы живее сейчас пошел концерт, ей богу! Йорн почти не поет, а, скорее читает стихи в микрофон. У некоторых зрителей на лицах поганенькие ухмылочки.

…The needle tears a hole

The old familiar sting

Try to kill it all away

But I remember everything…

Дэйв вступает на своем инструменте. Необъяснимым образом становится не так холодно и одиноко.

…What have I become

My sweetest friend?...

Йорн почти надрывно кричит в микрофон, обращаясь к одному лишь человеку в этом сборище Босхианских уродов.

…Everyone I know

Goes away in the end…

Йорн автоматически, краем сознания отмечает, что Джон опять опаздывает на полтакта со вступлением. Йорну все равно. Контракт закончился. Музыкальные успехи и неудачи юного господина Бейли перестали в какой-либо мере волновать наставника. Он все равно разочарован, хотя и не был очарован ни мгновения. Пока длился эксперимент, у Йорна вполне органично получалось радоваться тем небольшим достижениям, которые демонстрировал ученик, как можно радоваться волшебным моментам, когда отстающее в развитии дитя в девять лет самостоятельно взяло ложку и накормило себя кашей. Но теперь Йорн написал заявление об увольнении, только еще не положил его на стол президенту корпорации «Паноптикум» (ох, и скандал же будет!) Джон его лишь раздражал, и неотвязно крутилась в голове мысль: «На кой черт пытаться из юного и уже морально покалеченного Калигулы сфабриковать человека против его воли и воли социума? Что, не нарожают бабы новых безусых юнцов? Поумнее да посимпатичнее?» Единственное, за что Йорн благодарен Джону – так это за встречу с Дэйвом. Но Дэйва Йорну мучительно жалко, причем если еще утром это чувство лишь показалось на горизонте, и Йорн его заткнул за край земли обратно, чтобы не отвлекало от дела, то теперь оно разрослось огромной уродливой тучей. Играть с Дэйвом – вот это СЕКС! Если и было в Йорне что-то гомоэротическое, то шевелилось оно в глубине души именно, когда он слушал музыку осужденного пожизненно за двойное убийство Дэвида Дюпонта, а не хуйней занимался у Джорджа на заднем сиденье его гребаного бэтмобиля.

…And you could have it all

My empire of dirt…

Йорн хрипло выкрикивает в зал слова, словно надеется, что они обломками рушащихся капителей и скульптурных архитравов собора несвятого Бейли падут на головы прихожан.

…I will let you down

I will make you hurt…

Гитара Дэйва взгремела как армия всадников Апокалипсиса. А потом оборвала сама себя, и лишь одинокая акустика в черном пространстве нечистого собора прокалывает пелену тумана слабым золотым лучом.

I wear this crown of thorns

Upon my liar’s chair

Full of broken thoughts

I ca

Beneath the stains of time

The feelings disappear

You are someone else

I am still right here

Йорн видит только Лизбет, стоящую слева от сцены. Он указал ей находиться с краю, на периферии, не мешаться с толпой и одновременно оставаться неприметной для охраны. По лицу Лиз текут слезы, скатывающиеся по водоотталкивающей поверхности Бьерновых косметических средств. Зачем она вопреки здравому смыслу хочет разделить его судьбу от начала и до конца? Неужели человек способен настолько любить инородное и чуждое существо?

If I could start again

A million miles away

I will keep myself

I would find a way

Песня заканчивается двумя мощными аккордами Дэйва, которые еще с минуту вибрируют в струнах, в звуковых колонках и стенах здания, как мечущиеся под потолком нефа вспугнутые летучие мыши.

Наступает тишина. Реакция у публики откровенно странная. Господа стоят в безмолвии, лишь некоторые переглядываются и перешептываются, а рабы, естественно, не смеют первыми нарушить молчание. Дэйв поражен и задет. Йорн холодно смотрит на толпу, потом оборачивается к Джону, но говорит громко в микрофон:

- Эй, малой! Давай, пройдись-ка по рядам с шапкой!

Зал как будто немного отпустило. Кто-то из господ даже в голос заржал. Йорн вдруг понимает, что не так с публикой. Джордж же говорил, что сексуальный раб никаким другим целям кроме сексуального рабства не служит. Это красивое, бессловесное и затраханное существо и таковым оно должно оставаться. Если даже и допустить, что сексуальный раб поднялся на сцену, которую за пять минут до него топтали мировые знаменитости, как ни в чем ни бывало взял в свои рабские руки, каковые должны быть, строго говоря, в наручниках, гитару самого Блейна Розетти, и спел в разы лучше солиста знаменитой группы – что с ним после этого делать публике? Йорн вдруг понял в каком хрупком психологическом равновесии пребывает собравшаяся в концертном зале «Платинума» элита, для которой кроме нее самой существует лишь два вида людей: рабы и все остальные, кто по какому-то недоразумению рабами официально до сих пор еще не стал. А тут вдруг Оно в прожигающей душу лирической форме ставит перед господами экзистенциальные вопросы.

Зрители загомонили, захлопали, хотя и не дружно, зашевелились.

- Йорн! – голос Джорджа. Хозяин махает руками, пытаясь привлечь внимание своего невольника. Он стоит около самого края сцены, уперевшись в нее руками. Йорна так и подмывает наступить ему на пальцы сапогом от Тьерри Мюглера. – Слышь! Ну давай, чего-нибудь повеселее сделайте! Что ты за любитель всяких заунывных… Я и здесь тебя должен контролировать? – он весело грозит ракшасу кулаком.

- Повеселее? А чего сразу не сказали? – издевательским и наглым тоном отвечает хозяину Йорн. – Я подумал, на похоронах самое то будет. А повеселее – это как два пальца об асфальт. Верно, Дэйв?

- Твою мать, за языком следи! – Йорн скорее читает по губам любимую Джорджеву мантру, нежели слышит ее среди нарастающего шума.

- Дэйв, поменяемся? На басу подыграешь?

- Отчего же не подыграть?

Поменяв инструменты и проинструктировав Джона, почувствовавшего себя гораздо более уверенно в компании сенсеев, подходят снова к микрофонам.

- Ну а сейчас, – обращается Дэйв к публике, – давайте что-нибудь веселое из классики, для очистки кармы…

- Бу-у-у-у!!! Кла-а-асика… – вдруг какая-то уже не вполне трезвая компашка мажористых и совсем еще юных рабовладельцев, окруженных полуголыми девочками и мальчиками, подает голос. Не то, чтобы настойчиво протестует, а скорее, ради куражу, чтобы заставить зверьков подергаться.

- Ты, блядь, мудак малолетний, корыто завали! – неожиданно рявкает прямо в микрофон бывший кембриджский докторант в стальном ошейнике. Дэйв белеет. Джордж в переднем ряду пунцовеет. По залу проносится волна оживленного и заинтригованного замешательства.

- Чего за нахуй!? – парень распрямляется и выпячивает грудь. Все на него оборачиваются.

- И это тоже часть шоу, господа, – говорит Йорн уже совсем другим, натурально бархатным и несвойственно низким голосом, скалит клыки. – «Do you wa

Знак Джону вступать, удар по струнам классического «Ибаньеса». Шуту довольно просто управлять толпой, толпа обожает резкие смены настроения, особенно когда чеховский удар по морде не заканчивает спектакль, а его начинает. Публика хочет посмотреть, как строптивый раб станет извиняться и выкручиваться после того, как сорвался. И два ничтожества, сильными, отлично поставленными, молодыми и по-хулигански привлекательными голосами орут в микрофоны:

We’ve been here too long

Tryin’ to get along

Pretendin’ that you’re oh so shy

I’m a natural ma’am