Страница 37 из 39
Я и в тот раз съездил в Инал на денек, в последний уж раз, когда оттуда за мной заехал Юра-"Малыш" на своем "Жигуле". Для газоперерабатывающей науки и ее проблем в переходный период я уже был, конечно, отрезанным ломтем. Но так хотелось еще раз встретиться с Татьяной, Юркой, Сережей, Володей из Гипровостокнефти и Геной из СибНИИ НП. Много лет мы вот так встречались в сентябре на берегу бухты, делились всякими новостями и тем, что считали своими удачами, травили по вечерам байки за сухим винцом в домишках институтского пансионата, купались при луне в море и договаривались о новых работах за сигаретой, пока обсыхали на деревянных топчанах. Чертов рынок многое поломал, да и мы не сильно помолодели за эти двенадцать лет, но Татьяна, по слухам, все еще проводит международные, с украинским и киргизским участием совещания каждую осень, урывая для этого время и силы от личного бизнеса. Мне уж там не побывать, а хотелось бы всех встретить напоследок. Ну, кто жив, конечно. Не суждено.
Вот однажды после окончания такой конференции мы с моим троюродным братом Мишей, приехавшим туда из московского главка, решили устроить себе мини-отпуск. Дело было в четверг, билеты у нас с ним были на вторник, продолжать пьянку с остальными в городе не хотелось. Так что мы проехали вместе со всеми на институтском автобусе пять километров до пересечения дороги на Краснодар с сочинским шоссе и вышли. Проголосовали попутке зажатой в руке пятеркой и уже через пятнадцать минут ехали на каком-то ведомственном КАВЗике на юг. Дорога шла через неплохо знакомые нам обоим места. Вот, например, Лермонтово рядом с Туапсе, славное санаторием "Нефтяник Сибири" и знаменитым ведомственным пионерлагерем. Летом восьмидесятого вон на том пляже аккуратный блондин в импортных плавках, ученый, как оказалось, секретарь Краснодарского НИИ сельского хозяйства за стаканом таманского рислинга небрежно спросил: "Кстати. Говорят, у вас там в Сибири нефть скоро кончается? Что же вы там делать будете?" Ах ты ж, сука! Я, вообще-то, не специалист в легкой светской "козери". А больше по части шершавого языка плаката. Ну, и высказал: "Что мы будем делать — тут проблемы нет. Когда фонтан кончается — тут только и начинается работа по добыче нефти. А вот вы все что будете тогда делать, когда вас народ спросит? Просидели тут, ни хрена не делая, пятнадцать лет за спиной нефтяного экспорта. Хлеборобы! Где, к едрене фене, ваши небывалые урожаи — имели ж возможность за эти годы, пока Тюмень страну кормит, дело наладить? А вы тут все, вместо, понимаешь, Борланду нос утереть своими технологиями, винцо на пляже пьете, труженики сельского хозяйства! Где хлеб для трудящихся? Или хоть Нобелевскую премию покажи, ученый!" Бедный парень аж напугался, думал, наверное, я его бить начну.
А вот и до Адлера добрались. Как раз прошлой зимой мы сюда с нашим филиальским директором Толей залетели по пути из Нижневартовска в Краснодар. Я еще в самолете и на промежуточной посадке в замороженном самарском Курумоче все морочил ему голову рассказами про благородную рыбу форель, которую разводят в адлерских прудах, что она-де очень хороша жареная под сухое белое. Сели — и обнаружили, что из-за неожиданной обвальной метели в Краснодаре первые самолеты туда будут только к завтраму, а на поезда билетов в кассе нет на двое суток вперед. Ну, нам, собственно, и торопиться некуда, ученый совет будет только послезавтра. Устроились, как жертвы стихии, в аэропортовскую гостиницу, бросили в камере хранения чемоданы — и для начала в буфете взяли знаменитой жареной форели и, естественно, бутылку беленькой. Что такое? Оказалась рыбка совершенно несъедобной, что, представлялось, и быть не может. Ан может! Они оказывается, что делают, умельцы? Жарят всю рыбу в как бы фритюре независимо от породы, масла ни разу не меняя. Ну вот, если теперь в этом жире пожарить редкую рыбу породы скумбрия залежалая, а потом туда же запустить, как выше указано — то и будут ржавый селедочный вкус и вполне благородная цена. Зато расходу масла экономия. Экономика какой должна быть? Вот именно. Вот ведь в Штатах, как впоследствии оказалось, вследствие гримас капитализма дешевле прудового траута трудно и рыбку найти, всего раза в три дороже курятины.
Плюнули мы с Толиком и поехали завтракать в Гагры. В ресторан "Старая мельница". До сих пор в глазах открытая веранда, зеленый склон напротив, наш столик, уставленный по моему заказу, пока спутник отвлекся на звонок по автомату в Краснодар, всякими кавказскими закусками: хачапури, лобио белым, лобио зеленым, лобио красным, абхазским специалитетом — "колючкой под ореховым соусом", гоми и гурийской розовой капустой в ожидании, когда будут готовы шашлык с баклажанами, луком и помидорами и настоящая, неотравленная форель под соусом сацибели. И печаль в глазах моего бедного начальника, кацапская душа которого требовала к водке обязательной селедки с луком и полукопченой колбасы. Впрочем, попробовав того, что имелось, он быстро утешился, тем более, что шашлык и рыбку там, в "Старой мельнице" готовить умели. Говорю в прошедшем времени, потому, что в развеселом 92-м году танкисты Тенгиза Китовани сожгли прямой наводкой ресторан, который стоял в стратегически заметной точке на южной окраине Гагр. Восстановить его, сколько знаю, так и не восстановили.
Правда, что ни зимой 82-го с директором Толей, ни осенью 83го с кузеном Мишкой мы ничего такого не могли бы себе и вообразить. Мы провели вечер в демонстративно романсовом, "О, мо-о-оре в Гаграх!", вечнозеленом городке, переночевали на каких-то матрацах в снятой у старухи-гречанки комнатке, а наутро отправились в Пицунду и проторчали там целый день в прибалтийской сосновой роще рядом с пляжем и высокими интуристовскими корпусами. Туда тоже не вернуться никогда и даже леонидсоловьевские слова про — "Ты не вернешься, ты вспомнишь" — утешают плохо. Как ни вспоминай — все равно, оттесняя твои собственные сосны, песок, солнце первых дней октября и теплую спокойную волну вылезает чужой, вероникин тревожный сон: "Сердцу снится Пицунда накануне войны…"
В Афоне, там был потрясающий кофевар на набережной недалеко от жэ дэ станции. Вывеска была "Кофе по-новоафонски", что, конечно, должно было означать тот же самый кофе по-восточному, какой варят армянские частники-умельцы по всему черноморскому побережью. Но антураж! Но крошечные мельхиоровые турочки с деревянными втулочками на ручках! Мастер брал их сразу обеими руками в митенках по десять штук, ворошил ими раскаленный песок в жаровне. Поднимал и опускал. После третьего подъема пены готовый продукт наливался в маленькие чашечки и подавался восхищенным зрелищем клиентам. Мы тоже взяли, конечно. Попробовав, Миша с детской обидой смотрел на меня, а я его утешал: "Ну, знаешь, из ячменя лучше не получается, в турке там или без турки. Зато красиво, а?" Мы компенсировали разочарование чудными хачапури лодочкой и "Тетрой" из бумажных стаканчиков на той же набережной.
Кстати, мы с ним совсем не видали мяса за эти четыре дня. Правда и то, что свежевыпеченный шоти с белым рассольным сыром, хачапури, жареная рыбка, виноград, инжир — это все имело место под местное вино и полную освобожденность от забот. Но шашлык или, скажем, сациви как-то нам ни разу не встретились. Разгадку мы узнали уже в конце своих коротких каникул. Уже взяв билеты на вечерний самолет до Краснодара, мы сидели в прославленном Фазилем Искандером ресторане, разместившемся в круглой турецкой башне в порту и беседовали о жизни, еде и напитках с полной немолодой русской официанткой. Вот она нам все и разъяснила. Когда мы завели речь о шашлыке, она, всплеснув руками, сказала: "Ой, да вы что, мальчики? Тут же недавно был Георгиевский тракт — так все мясо поели на два года вперед! Возьмите рыбку, пока есть". Не сразу, но мы все же сообразили, что она имела в виду недавнее празднование двухсотлетия Георгиевского трактата, положившего начало той самой истории мирного и военного российского Закавказья, конец которой, мы тогда и предположить не могли, придет всего через восемь лет.