Страница 9 из 10
– И когда ты вернёшься?
– Выеду утром на следующий день. Полагаю, что прекрасно проведу немного времени с тётушкой и дядюшкой, передам им от вас горячие приветы, думаю, они будут в восторге.
Он сиял, радуясь, что задуманное ему удалось, а она лишь глубоко вздохнула, провожая его взглядом, а затем задумчиво посмотрела в окно. Как же так вышло, что он склонил её в свою сторону? Ладно, она переживёт этот неприятный момент, ведь скоро они заживут прежней жизнью, и следа не останется в их доме от Лизет.
Вечером Василиса Ивановна вошла в спальню своей племянницы с намерением сообщить ей новость об отъезде. Она ласково улыбнулась и взяла её за руки. Говорила она мягко и сладко, пытаясь дать понять, что не желает ей зла, а всё делает только ей во благо. Лизет только сейчас явственно осознала, что этого она боялась больше всего на свете, и что это рано или поздно должно было произойти. Но всё равно она была опечалена и до конца не верила, что вот уже через несколько дней покинет этот дом, который уже считала своим, что, быть может, навсегда распрощается с его обитателями. Хоть её покровительница и говорила, что она может вернуться в любой момент, Лизет понимала, что её здесь видеть не хотят и ждать не будут. Василиса Ивановна не упомянула, что Мишель хочет тоже ехать, в надежде, что он может передумать, поэтому Лизет осталась в неведении, что между сыном и матерью состоялся разговор. Хозяйка дома пожелала девушке спокойной ночи и даже поцеловала её слегка в лоб, после чего тихо покинула её комнату, оставив Лизет всю ночь переживать самые неприятные и тревожные чувства. Она и плакала, и молилась, и убеждала себя в том, что дело не стоит таких переживаний, но успокоения так и не нашла.
Пара дней прошла в хлопотах по сбору вещей, благо их оказалось у Лизет немного, да в последних приготовлениях к отъезду. В последний день к ней в комнату заглянул Мишель, чего не делал уже давно. Он извинился за вторжение, но, напустив на себя весёлый и беззаботный вид, сообщил ей, что завтра будет иметь честь сопровождать её в пути и клянётся, что доставит её к родственникам в целости и безопасности. Она и не заметит, как пролетит время! Её не слишком воодушевили эти слова, радости от будущей поездки она не испытывала, покидать дом не хотела, но она поблагодарила его, как полагается, выразив надежду, что ему не будет слишком скучно с нею в карете, ведь он предпочитает более высокое общество. Он слегка опешил, а затем сказал, что это было его решение. Он настоял, и матери пришлось согласиться! Теперь Лизет, застыла у окна, поражённая мыслью, что тетушка собиралась отпустить её одну в такой долгий путь, и если бы не Мишель, то никто бы не позаботился о её безопасности. Когда он ушёл, она ещё долго обдумывала его слова, подозрения в его симпатии снова завладели ею. Она надеялась только, что он не осмелится оказывать ей никакие знаки внимания в пути.
Вечером она зашла попрощаться к своим маленькими кузинами и кузенами, которые, не желая её отпускать, тянули её к себе за подол платья, висели на шее, а кое-кто даже заплакал. Старшие её кузины были более сдержанны. Они обещали ей писать и рассказывать во всех подробностях о модах, которые придут в Петербург после её отъезда. Уже когда она собралась спать, к ней зашла Василиса Ивановна пожелать спокойной ночи и доброго пути. Она ещё никогда не была с Лизет такой ласковой, никогда ещё не смотрела на неё с таким участием, как в тот день, и Лизет уже была готова поверить в её искренние чувства, но вовремя вспомнила о том, кто её высылает.
На утро Мишель и Лизет завтракали одни. К ним никто не вышел из домочадцев; в доме было принято завтракать не раньше девяти, а сейчас на часах было только половина восьмого. У Лизет словно ком стоял в горле, она почти ничего не смогла съесть, полная тревог и волнений, её спутник, напротив, хорошо подкрепился и пытался шутками и разговорами поднять настроение своей кузине. Ей было неприятно, ведь вместо слов поддержки, вместо сочувствия она видела только его легкомыслие и напускную небрежность. Как ей было бы легче, если бы он мог разделить с ней грусть и её тяжелые думы! Но увы! Она не могла ему довериться, ибо знала, что он избегает тяжёлых мыслей и как огня боится глубоких переживаний.
Вскоре вещи были погружены в экипаж, и кучер уже сидел на козлах, когда она бросила последний печальный взгляд на дом. Снова переезд! Снова она должна привыкать к новому месту и чужой, незнакомый ей дом назвать своим. Хоть здесь она и была не очень счастлива, но и никаких бед не знала, она ко всем уже привыкла, обитателей по-своему любила, каждому прощала их слабости. Нет, её не пугала простая жизнь, которую ей предстояло вести в деревне, но знакомство с новыми людьми и выстраивание новых отношений казалось ей тяжким бременем, которое она вынуждена была взять на себя.
С наступлением мая снег на дорогах уж весь растаял, хоть ветер и был ещё довольно холодным и порывистым, солнце уже светило вовсю и обещало двум пассажирам приятную, без вынужденных задержек из-за распутицы, поездку из столицы в село Покровское.
Они уже проехали больше половины пути, и уж давно меж ними установилось молчание, хотя поначалу они обсудили и прекрасную погоду, и что им ничто не помешает довольно быстро добраться до места назначения. Мишель то и дело поглядывал на противоположное сидение, бледное лицо Лизет невольно приковывало его внимание, ведь за окном кареты не было ничего интересного: чёрные поля, леса, тянувшиеся до горизонта да карканье ворон – вот и всё сопровождение одиноких путешественников.
Лизет замечала, какие взгляды он бросал на неё, и от этого ей было неловко и стыдно; она, не отрываясь, глядела в окно, мысленно молясь о скором конце их путешествия. Дорога была достаточно долгой, чтобы можно было обдумать и свою жизнь, и перебрать всевозможные причины возникновения всех неприятностей, случившихся с нею. Она никогда не видела Матвеевых и знала только, что жили они небогато, хотя и ни в чём не нуждались; она предполагала, что они не будут в восторге от молодой нахлебницы.
Глава 7. Покровское и его жители.
Когда они уже выехали на просёлочную дорогу деревни, им стали попадаться телеги крестьян, виднелись и фигуры, работающие в полях, жизнь за окном словно оживала. Волнение Лизет усилилось, ладони вспотели, а сердце учащённо забилось, ведь они подъезжали к её новому дому. Вскоре она увидела крепкий, хоть и небольшой двухэтажный дом; первый этаж был кирпичным и оштукатуренным, второй этаж и мансарда – деревянными, красивые резные наличники украшали окна, а на козырьке крыши сидел резной раскрашенный петух. К дому вела мощёная дорожка, недалеко виднелась беседка в окружении цветущей сирени, а где-то вдали, скорее угадывалась, чем виднелась, река; солнце так сильно блестело на её поверхности, что трудно было что-то разглядеть.
Все обитатели дома выстроились на крыльце, встречая гостей: Иван Михайлович Матвеев, хозяин поместья, его жена – Авдотья Николаевна, и молодая полноватая девушка, лет восемнадцати, Мария Алексеевна Куницына, или просто Мари, которая также как и Лизет, после смерти родителей оказалась в доме Матвеевых. Экипаж остановился, и Мишель помог своей спутнице выбраться. Она с наслаждением вдохнула свежий воздух, ощущая лёгкие ароматы сирени и чего-то ещё, возможно где-то на кухне пеклись пироги. Все принялись наперебой здороваться и знакомиться, Мишель принимал в этом живейшее участие, представляя кузину, как одну из лучших и прекраснейших девушек Петербурга. Он был так оживлён и многословен, что Авдотье Николаевне сложно было вставить хоть слово, чтобы пригласить гостей в дом.
Наконец, все вошли, и Лизет смогла оглядеться. Да, широта жизни здесь была не такой, как у Глазуновых. Простая, но добротная мебель, небольшая гостиная с окнами, выходящими в сиреневый сад. Она с радостью приметила фортепиано, которое примостилось в углу у окна, но салфетка, покрывавшая его, и ваза с цветами, явственно указывали, что им уже долгое время не пользовались.