Страница 133 из 142
– Может быть, заглянуть в параллельный мир? – насмешливо отреагировала Лена.
– В твоей голове параллельный мир? – фыркнула подруга. – Хотя… всё может быть.
– Я изрядно устала. Мы и не заметили, как наша зима уже на пороге. Дни, годы – опавшие листья с древа нашей жизни. Надеялась дожить, стать ветхой, седой, как старое высохшее дерево. Но не уродливой!
Время неумолимо. Известный философ Лосев утверждал: «Нет никакого времени. Есть вечность и есть миг жизни». Люди придумали понятие времени для бытового и научного удобства. Смерть… Перед ней все проблемы мельчают. Она становится главной. Она уже за спиной, в двух шагах. Подкарауливает. Думаешь, не уследит, расслабится? Не спрячешься. С ней такие шутки не проходят.
А если подойти с другой стороны: чем ближе к смерти, тем ближе к своим родным… Моя очередь, её не пропустишь. Никто из тех, кто после меня, свою очередь не уступит, не поменяется со мной. Ей редко перечат, обычно с ней не связываются, но я не сдамся без боя! Только боль в душе день ото дня почему-то всё глубже, сложнее, пронзительнее, будто наступает момент перелома, и я в другом мире, по ту сторону…
А что дальше? Бунин не верил в загробную жизнь. Говорил: «Есть начало жизни, значит, есть её конец». Будто технарь. А он религиозным был. Правда, в последние годы он больше политическими страстями жил, а не уповал на Господа. Жанна утверждала, что страх смерти – неверие Богу. Она права. Хотя смотря что понимать под словом «Бог».
«И что это я разнюнилась? И настроение Лены под стать моему собственному. Я должна держать себя в руках», – подумала Инна, отвечая на свои невысказанные вслух мысли.
– По статистике, больные, верящие в свое выздоровление, живут на десять-пятнадцать лет дольше. Вот так-то, – сказала Лена. Знаешь, когда я готовилась к операции, моя подруга Тамара Веберг сказала мне: «Ты должна выжить. Если не тебя Богу спасать, то кого?» Она зародила во мне надежду и тем помогла выжить. Так вот о тебе я могу сказать то же самое. И буду за тебя молиться во исполнение.
«Если завтра будет солнечный день, мы еще долго продержимся. Нелепо верить в такое, – подумалось Лене. – Но светлое чувство надежды приходит ко мне с каждым ярким рассветом. Во мне пробуждаются безграничные возможности, которые, правда, быстро затухают. И все же болезненные ощущения заглушаются желанием и способностью к творчеству.
Спокойно, мужественно умирает Инна. А я как буду? Я боюсь. Перед компанией друзей нипочем не созналась бы в этом. Только перед Инной могу быть откровенной и смешной», – вздохнула Лена, недовольная ходом беседы с подругой и своими мыслями.
Ей вдруг почудились большие, нежные, отзывчивые руки Андрея и нестерпимо захотелось в их колыбель. «Еще чувствую. Рано мне уходить».
– Кажется, Василь Быков говорил, что «готовностью к достойной смерти определяется человек».
«Зачем она опять об этом? Разве нервная встряска идет ей на пользу? Слишком жестоко…» – недоумевает Лена.
– Я обнаружила в себе совершенно неожиданное свойство. Оказывается, я могу терпеть боль даже не во имя чего-то высокого, а просто ради того, чтобы прожить еще один день, чёрт его побери! Хотя какая это жизнь? Так – одно название. Когда дни сочтены, говорить, мол, не скорби, не кручинься – смешно и непорядочно.
Горькая усмешка скользнула по губам Инны. И, тем не менее, она добавила с теплой грустью:
– Не зря тебя судьба пока оставила на земле. Возможно, затем, чтобы ты до конца довела уже начатое, дописала книги или на маленького внучка подольше порадовалась.
– Как ты переносила последнюю серию химий? «Я уже спрашивала? Склероз».
– Все съеденное сразу просилось обратно, а я шутила: «Это хорошо, мне стоит немного похудеть». В нашей палате была только «именитая» публика – те, которые не меньше трех сроков отлежали под жуткими капельницами. Способность переносить яд и боль у всех разная. Некоторые пребывают в состоянии полуанабиоза, а меня «трясет», как грушу. Рада бы в рай, да…
– Не впервой. Если что, снова выдержишь, ты мужественная.
– Мне бы американскую химию влить. Говорят, она легче переносится. И тут обштопали нас, гады! А если вдруг…
– Бог даст, обойдется.
– Ну, а если?..
– Возьму отпуск.
– Тебе же раньше лета не вырваться.
– Вот и не спеши. Возьму, когда захочу. Я могу себе это позволить. Хоть сразу после завтрашней встречи. Мне не откажут, пойдут навстречу. Дадут, сколько попрошу. А подмену я сама организую. Так надежней.
– Ну, это уж слишком. Перекраивать ради меня свои планы? Не обременяй себя.
Её отказ прозвучал мягко и совсем не обидно.
– А может, ко мне на недельку-другую? Отойдешь душой, отвлечешься, уверенней почувствуешь себя.
– Нет страха, что проблем со мной не оберешься? Я не буду тебе в тягость, не доставлю много хлопот. Я буду стараться, – с непонятным, неожиданным для Лены трогательным смущением в голосе сказала Инна.
«Надо же, согласилась», – удивилась Лена покладистости Инны. Она догадалась, что Инна ждала этой её последней помощи, но не предполагала такой быстрой «сдачи подруги в плен». Значит, она в ней очень нуждается.
Лена вспомнила горькие слова одной своей знакомой об одинокой бездетной тете, к которой та не успела приехать в больницу. Ей нескольких минут не хватило, чтобы застать её живой. «Старушка лежала с вытянутыми в сторону двери руками, будто хотела призвать к некоему печальному свидетельству. Рот её был перекошен то ли обидой, то ли страхом. В остекленевших глазах застыла мольба и последняя безнадежно-тоскливая просьба, на которую никто не откликнулся». Говорят, просила привести священника. «Худенькая, усохшая и почерневшая до вида мумии, она напомнила мне любимого гусёнка из далекого детства, погибшего от зубов соседской кошки. Он лежал лапками кверху такой несчастный, бездыханный. И его слабенькая, тощенькая шейка, и его открытый мучительно вялый клювик… Я так плакала». А тут к родному человеку опоздала».
«Возможно, моя знакомая услышала где-то эти проникновенные, тронувшие её сердце горькие слова, и с одного раза на всю жизнь запомнила, – решила я тогда. – Хотя, наверное, у каждого ребенка был свой цыплёнок, котёнок или воробышек».
– Нет, лучше вырвись потом, ближе к концу. Но я могу принять твои условия только при неукоснительном выполнении моих.
Даже в такой ситуации Инне обязательно надо было сопротивляться, немного поломаться, заставить себя упрашивать и только потом, как бы нехотя, подчиниться. Иначе это была бы не Инна.
– Чуть что – срочно звони. Я легка на подъем: саквояж в руки и вперед. Заодно по пути наведаюсь в родные пенаты или в любимое гнездышко. Удостою внимания.
Лена своей последней тирадой попыталась отвлечь Инну от тоскливых мыслей, но она прозвучала слишком легкомысленно. «А вдруг обиделась на меня? Старею, глупею, – разозлилась она на себя и поспешила стереть впечатление от своей оплошности:
– Инночка, не бери в голову. Может, еще не понадобится. Если только на будущее. Говорят, бабушка надвое сказала. Ведь симптомы можно и так и этак оценить. «Глупости говорю». Может, выяснится, что болезнь законсервировалась и больше ни с места. Не развивается. «Опять глупости говорю? А вдруг нет?»
– На картах погадать: сбудется – не сбудется? Я уже устала бояться, – усмехнулась Инна. – Помнишь ахматовское: «Всего прочнее на земле печаль». Пророческие строки. Что мне осталось? Жуткое прозябание? Судьба не оставляет альтернативы, кроме как: «Прощение и прощание – печальная скрижаль». И всё. Это как раз тот случай, когда я не исключение. – Нечто вроде усмешки опять скользнуло на Инниных, по-прежнему красивых губах. – Кто-то сказал: «Последняя степень свободы погибающего человека – вера. И никакой власти не удается лишить человека этой веры». Вера… Я сама себе священник. Знаешь, у Мандельштама – святое для меня имя – есть слова: «До смерти хочется жить». Вот и все, во что я теперь верю. И Лермонтов начинал одно из своих прекрасных стихотворений словами «Я жить хочу…» А еще: «Мне бесконечно жаль… не надо скорби». Такая вот преамбула перед последним актом моей пьесы. Только в эти пустые и горькие месяцы я наконец-то поняла, что к жизни надо относиться, как к дорогому сердцу подарку. А раньше не до того было. Суета сует.