Страница 18 из 59
— Вот, Василий, ты правильно смикитил, новая штука, унитарный патрон называется. В гильзе зараз пистон, порох и пуля. Выстрелил шесть разов, быстро раз-раз, выбил их вот этой штукой (Никанорыч показывает на экстрактор, что справа от ствола) потом раз-раз, зарядил еще шесть и опять готов к открытию огня! Не то, что раньше!
— А что раньше? — интересуюсь.
— Раньше надо было пороху в ствол засыпать, потом пыж шонполом затолкать, потом пулю забить, пистон поставить на брандтрубку[39] и один раз стрельнуть. И заново заряжать. Мешкотное дело! А ежели под дождем, или на ветру, то в ствол и песку и воды наносило, осечки через раз случались. Вроде зарядил, приложился, щелк — ан нет выстрела, а супостат уже перед тобой, некогда снова заряжать, бей его штыком да саблей.
— Эге, а ежели супостатов али лиходеев трое-четверо? Тогда как?
— Тогда, Василий, с собой надо было носить три-четыре пистолета и саблю. Аль бебут — это кинжал такой, флотский. Отстрелялся, саблю в руку и рубить — колоть. А таперича — шалишь! Шесть пуль зараз — это тебе не фунт изюма! А винчестер ихний и вовсе пятнадцать!
— Скока-скока?
— Вот стока, — Никанорыч растопыривает все пальцы на руках и потом еще раз одну пятерню. Ну, тут он прибавил лишку, сдается мне, что четырнадцатизарядные вроде были, не больше. А может и не знаю чего…
— Ого! А винчестер это что?
— Это винтовка новая, магазинка. Стреляет быстро — страсть!
— Покажешь?
Никанорыч хмыкнул:
— Тебе зачем?
— Дык… интересна… А энтих, патронов, где берешь?
— Мериканцы который год в Николаевске лавку держат. Торгуют ружьями и револьвертами, пистоны к ним продают, пули, порох, дробь, патроны. Снаряжение у них там всякое — разное, струмент опять же — пилы, топоры, лопаты, огнива[40], лампы карасиновые. Мериканская одежа-обужа — шляпы, сапоги, перчатки… чего только нету! Сам увидишь, как дойдем. Она на берегу, лавка-то ихняя, рядом с портом. Чтобы товар таскать недалеко.
— Стрельнуть дашь?
— Ну, коли есть охота… Завтра постреляем. Щас уже темно, почти ничего не видать, да и народ еще вон бродит туда-сюда. Половина деревенских уже спит, чего пальбой их булгачить. Завтра днем и постреляем. И Егорка заодно стрельнёт, давно пора его учить-натаскивать, да недосуг все.
— Никанорыч, а сколь ружей у тебя?
— Хе-хе! Много. Цельный ящик. И дома еще.
Глава шестая. Ну никогда не было, и вот опять!
… от причала в Софийске[41] отошли сильно позже полудня — заезжий поп служил службу в местной церкви. Собралось все население, все пассажиры и команда с парохода, кроме вахтенных. Я не пошел — в церковных камланиях и песнопениях не разбираюсь от слова совсем, а упороть какой-нибудь косяк могу, знаний в церковных делах полный ноль. В поголовно верующей стране нарушение религиозных правил с рук никому не сойдет, мне тем более. За кощунство и вероотступничество карают жестоко.
Как оказалось — ничего не выгадал… Ну, почти. Никанорыч вернулся какой-то вздрюченый, в глаза не глядел, резче, чем обычно командовал Егоркой, потел, хмурился и злился. Что-то произошло! Поглядим. Если что, сам скажет. А если будет молчать… Мои гадания кончились просто — Фролов отослал Егорку на нос баржи, за тросом глядеть и подозвал меня, мол, дело есть. Вполголоса сказал:
— Отец Георгий тобой интересовался, Василь Михалыч.
— Поп?
— Он не просто поп, иеромонах[42] ажно с самого Питерхбурха, — воздев указательный палец, с необычайной важностью лица, Фролов не говорит, а вещает.
— Ну?
— Баранки гну!
— Какие баранки? — туплю, как и должен недалекий Вася Козырев.
— Хватит, Михалыч, — в голосе Ивана злинка, — Мне твой брательник, конечно, сказал, что ты малость дураковат, однако врал он. Совсем ты не глупОй, а шибко себе на уме, только прикидываисся. Я бы плюнул и забыл, дело не моё. Но столичный поп-то неспроста тобой интересуется. Да так, быдто знает тебя.
— Дык…, - с ненаигранным недоумением развожу руками.
— Кулдык! — передразнивает Никанорыч, шмыгает носом и продолжает: — Он опосля службы меня остановил, стал выспрашивать, а отчего ты к службе не пришел, кто ты на барже, откуда взялся, да не старовер ли, с кем дружишь, какие разговоры ведешь, может от кого опаску имеешь, да кто родичи твои. И хитро выспрашивал, с подвывертом, чисто сыщик, а не духовное лицо.
— Как это?
— Опять ты за свое…, - Фролов с досадой повел головой: — Смотри, осержусь, да выгоню.
Делаю удивленное лицо:
— Кудой?
— Тудой! Сгоню на берег, когда ночевать будем и иди куды хошь. Сам найдешь кудой! Ты думаешь чего, одни дураки вокруг? А ты один хитрован? Тута всяких видывали, да перекидывали!
— Не пойму я, Никанорыч, чой ты на меня осерчал!
— Не поймет он! Вот возьмут тя за гузно, да и меня за компанию, враз поймешь!
— Да что я такого исделал-то?
Фролов неопределенно хмыкает и задает коварнейший вопрос:
— А вот чего ты и правда к обедне не пошел?
Б***ь, приплыли! Ну чего тут скажешь… Мысль лихорадочно мечется, как шарик пинг-понга, ничего путного придумать не могу и натужно выдавливаю:
— Дык… не звал никто…
Фролов укоризненно смотрит мне в глаза, свирепо выдыхает через ноздри:
— Теперь понятно, зачем ты иеромонаху надобен. Ты, видать, сектан, Михалыч. Аль супротив веры православной идешь. И начудасил знатно. Аж в Питербурхе ведают. И потому отца Григория за тобой прислали. Откуда узнали только? Небось донес кто…
Он молчит пару минут, снова вздыхает, строжает лицом и выдает:
— Либо ты мне все обсказываешь, либо я тя сам заарештую. Нехай становой с тобой разбирается. С иеромонахом вместе. И перестань дурака валять, не серди меня. Проговорился ты. Разов пять.
Сижу, молчу. Правду сказать? Хуже вранья выйдет, не поверит Никанорыч. Или поверит, испугается, решит, что из будущего человек — не иначе козни сатанинские, сам с испугу пристрелит. Врать? А что врать-то? Размяк, осёл, расслабился. Едем кайфово, питаемся сытно, людишки округ простые, душевные, незлобливые… Верно говорят, что простые только карандаши бывают. Люди всегда и везде люди… х*и на блюде… что ж ему наплести-то? Время идет…
— Не помню я, Никанорыч, себя. Совсем. Петро летом меня нашел на берегу. Домой принес, вЫходил. Толку с меня в крестьянстве немного, не пахарь я. Да и старый уже. Только харчей перевод. Как рыба пошла, пособил Петру, рыбу с икрой посолил. Только не помню, где сей навык приобрел… совсем не помню… Пётра, супротив прошлого года, втрое заработал, да и мне чуток грошей перепало. Он за то спроворил мне переселенческий билет брательника свово, что в прошлом годе богу душу отдал. И наказал ехать в Николаевск, на корабль какой просится да уезжать с Расеи. Сказал Петро, что тут спокою мне не будет, пристав нагрянет, учнет спрос наводить, аль донесет кто и каторга мне. Да и ему. От так. А кто я и откуда — мне самому неведомо.
— Брешешь!
— Вот те крест! — размашисто осеняю себя щепотью. Вроде правильно, Фролов задумчиво кусает нижнюю губу. И откуда что взялось, в своей жизни ни разу не крестился, в церкви пару раз был — брат двоюродный венчался, да из любопытства по малолетству заходил. Не о том думаешь, Коля! Вот с каких таких щей во мне надобность заезжему попику — это вопрос! И нагрузил шкипера поп знатно — вон как его думки обсели, мысли сейчас из ушей полезут.
— И вот прям таки ничего не помнишь?
— Не помню. Ни мамку с тятькой, ни откуда родом, ни имени, ни чьего роду-племени. Уже на Васю привык откликаться. Даже как молиться запамятовал. Только руки что-то и помнят. Куховарничать могу, рыбу ловить, солить, икру готовить. Но где научился…, - пожимаю плечами.
Иван снова молчит. Долгонько так. Молчу и я. Достаю кисет, трубку, не торопясь набиваю ее, машинально ищу зажигалку, опомнившись, встаю и иду в каюту к еще непогасшей печке, раскуриваю трубку. Возвращаюсь и снова усаживаюсь рядом со шкипером.
39
Брандтрубка — затравочная трубка, ввинчиваемая в казенную часть ружейного ствола дульнозарядного оружия, на которую надевается пистон.
40
Огниво — механизм для получения открытого огня, используемый до изобретения спичек. Состоит из кресала, кремня и трута. Сноп искр, высекаемых от удара кремня о кресало, воспламеняет трут, в дальнейшем тлеющий трут раздувается, а при хорошем качестве трута — немедленно вспыхивает пламя.
41
Софийск — село на нижнем Амуре, основанное в 1858 году генерал-губернатором Н.Н. Муравьевым-Амурским. Население в описываемый период — казаки, крестьяне.
42
Иеромонах — (греч. Ἱερομόναχος) — в православии монах, имеющий сан священника. Рукоположен иерархами церкви отправлять церковные службы — крестить, венчать, исповедовать.