Узоры на коже

Впервые в жизни рада звонку Аськиного мужа — Саши. Обычно, стараюсь избегать с ним любых контактов, но сейчас, когда Брэйн сидит так близко и буквально пожирает взглядом, счастлива, что есть разумный повод отвлечься и переключить внимание на что-то другое. Потому что татуировщик смущает меня настолько, что хочется вскочить и убежать, чтобы догнать не смог. Никогда не чувствовала себя глупее.

— Чего хотела? — спрашивает, не здороваясь. Впрочем, ничего другого от него и не ожидала. — Говори быстрее, у меня времени мало.

Ага, деловой такой, вечно занят чем-то, только всё это фикция и имитация. Просто Саша любит пускать пыль в глаза, изображая из себя деловую колбасу. Придурок.

— Твоей жене плохо, — тоже не здороваюсь, потому что хрен ему, а не вежливость, — а на себе её тащить мне не улыбается.

С ним нужно говорить коротко и по существу, а иначе трубку бросит. Наши с ним отношения далеки от идеальных, и вести многочасовые телефонные беседы не входит в круг наших интересов.

— Что с ней? — без капли волнения в голосе интересуется законный супружник храпящей нимфы. Хорошо, что он далеко, а то не сдержалась бы и треснула его по голове.

— Она немного не рассчитала силы и сейчас уснула.

Чёрт, надо было сказать, что она шею сломала. Может быть, тогда хоть немного пошевелился? Правда, мне кажется, что и это не способно его пронять и сделать хоть немного активнее. Не мужик, а ледяная рыба. И что только Ася нашла в нём? Впрочем, не моё дело.

— Опять, что ли, напилась? — спрашивает, чем-то постукивая на заднем плане. Так и представляю, как Саша сидит за большим полированным столом, словно министр всего на свете и вертит в руках идеально отточенный карандаш. Зажмуриваюсь, чтобы отогнать эти странные видения, потому что Саньку до министра также далеко, как мне до Царицы Савской. Главное, ему об этом не говорить, а то разозлится.

— Не так уж часто она пьёт, — говорю, чувствуя закипающую внутри злость. — С каждым может случиться.

Ася и правда не алкоголичка, просто остановиться вовремя не умеет.

— Со мной такого, например, ни разу не случалось.

Тьфу, правильный какой. ЗОЖник чёртов. Нет, вообще-то он прав, это во мне просто злость клокочет и усталость, но иногда его чистоплюйство доводит до белого каления. Вот как сейчас, когда его жена спит в кресле татуировщика, её супруг отсиживается дома, а разгребать это всё судьба предлагает именно мне, словно мне больше всех в этой жизни надо.

— Саша, прекращай, — теряю терпение и почти кричу в трубку. — Приедь на машине, забери её. Или забыл обо всей этой чуши о горе и радости? Сейчас рекомендую вспомнить пункт о здравии и болезни.

Он хмыкает в трубку, точно размышляя о чём-то.

— Где вы? — наконец выдаёт, а я немного успокаиваюсь. Неужели он хоть иногда выключает режим занудного придурка?

— В центре, в тату салоне.

По напряжённому сопению на том конце провода (так и представляю сейчас его постную рожу), по явно затянувшейся паузе понимаю, что он в высшей степени недоволен.

— Где-где? Я, кажется, не расслышал, — произносит почти брезгливо.

На секунду задумываюсь. Со стороны это, наверное, в самом деле, кажется странным: ночь, тату салон, пьяная Ася, но она, в конце концов, его жена. Я их судьбы воедино не скрепляла и брак заключать не вынуждала, чтобы разбираться со всем этим одной. Пусть приезжает, забирает её, а дома уже мозги конопатит.

— Знаешь, мне даже неинтересно, как вы там оказались, — его ледяной тон наводит на мысль, что своей тощей задницей шевелить не собирается, — но я точно помню, что запретил Асе даже думать о тату. Но ей снова наплевать на мои слова: делает только то, что хочет.

— Я тебя понимаю, но что мне с ней делать?

— Проспится, сама приедет, — отрезает Саша и кладёт трубку.

Хам.

Но это было предсказуемо, чему я удивляюсь? Сто лет этого моралиста знаю, а он не меняется. Собственно, как и его жена.

Они сошлись, ещё учась в школе, и всегда были разными, словно два полюса неизведанной планеты. Лёд и пламя, как бы банально это ни звучало. И то, что вначале казалось забавным контрастом двух противоположностей сейчас, спустя десять лет, кажется досадной ошибкой. Но пока что они держатся друг за друга, хоть бо́льшую часть времени находятся в состоянии холодной войны.

Никогда мне не понять этой логики. Зачем мучить друг друга, называя это любовью? Уж лучше никаких чувств не испытать, чем так.

Я всегда гордилась тем, что никому не позволяла измываться над собой. Правда, и не видела для себя цели в жизни издеваться над другими. Все отношения за прожитые двадцать пять лет начинались мирно, длились недолго, а заканчивались по обоюдному решению сторон. И ни тебе слёз, ни печали. Всё, как говорится, чинно и благородно. Но вот сейчас, сидя в этой комнате, рядом с Брэйном чувствую какой-то трепет, который никогда раньше ощущать не приходилось. После разговора с Сашей во мне кипит злость и хочется вскочить на ноги и запустить чем-нибудь в стену, до того тошно. Но Брэйн смотрит на меня, чуть приподняв тёмную, чётко очерченную, бровь и я ощущаю, как волна негодования медленно, но уверенно спадает. Правда, полностью успокоиться не получается, хоть ты тресни.

— Что-то стряслось? — спрашивает, глядя на меня в упор, а в глазах читается любопытство. Неужели ему и правда интересно? — Это муж твоей подруги звонил?

— Именно, — бурчу под нос, не в силах окончательно справиться с раздражением. — Придурок.

Брэйн запрокидывает голову и смеётся.

— Чего ты? — вскидываюсь, потому что напряжение из-за разговора с Сашей никак не хочет отпускать. В таком состоянии могу сорваться и нагрубить, хотя это и неправильно. — В этом нет ничего весёлого, между прочим!