Страница 92 из 145
Пребудут в грозной своей твердыне...
Ощутив чужое присутствие, юноша обрывает песню, оборачивается и видит стоящую на дальнем конце террасы Мегеру.
- Ну, чего умолк? Я хочу тебя послушать.
- Правда?
- А зачем бы я иначе сюда пришла?
У Креслина на сей счет имеются некоторые сомнения, но он, оставив их при себе, прокашливается и продолжает:
...И пока моя песня в глубинах ночи
Не сгинет вся, до последнего слова,
Не дерзнет никто из юношей очи
Поднять к обители их суровой...
- А какие-нибудь любовные песни ты знаешь? - Мегера говорит тихо, но ее хрипловатый голос легко преодолевает разделяющее их расстояние.
- Немного. Попробую вспомнить.
Поджав губы, юноша перебирает в памяти знакомые мелодии и ерошит рукой волосы. Наконец он начинает мурлыкать первые такты мелодии, стараясь добиться серебряного звучания. Смотрит он при этом на юг, вроде бы и не на Мегеру, но и от нее не отворачивается.
...Поймай упавшую звезду и в небеса верни,
Не дай угаснуть ей,
И пустоту печальных глаз наполнит свет любви,
Что ярче ясных дней...
Мегера слушает, не шелохнувшись и не промолвив ни слова. Приободренный этим, Креслин вновь начинает мурлыкать, а потом запевает новую песню:
...Жить без тебя? Нет, я б не стал
Жить так, как страдальцы, каких я знал,
Чьему одиночеству нет конца,
И чьи от тоски каменеют сердца!
Жить без тебя? Нет, я б не стал!
Как дом опустелый, что я видал...
- Это очень грустная песня...
- Прости.
- Не за что. А повеселее ты ничего не знаешь?
- Не то, чтобы я знал много веселых песен... Дай подумать.
Сумрак сменяет ночная тьма, на небе проступают мерцающие звезды, а в голове Креслина складываются слова - может быть, избитые, но те самые, которые он хотел и не решался произнести иначе.
Ты и свет моих очей,
И огонь моих ночей,
Цель и долгого, и трудного пути.
Ты как ягода в лесах,
Ты как солнце в небесах,
Но не знаю, как тропу к тебе найти...
Закончив, юноша не запевает снова, а направляется к Мегере и садится на каменную стену в нескольких локтях от нее.
- Ты пел так, будто действительно чувствуешь нечто подобное, произносит она, и голос ее чуть громче мягкого шелеста прибоя.
- Но ведь так оно и есть.
- Знаю. В том-то и беда.
- Беда?
- Мне больно. Тоска гложет. Никто... - она умолкает, потом начинает снова: - Порой ты можешь быть таким нежным, и мне кажется... что все могло бы... Но потом, потом... - она качает головой, и рыжие волосы вспыхивают в темноте искорками.
Креслин буквально впитывает в себя и слабую хрипотцу ее голоса, и легкий наклон головы.
- Помню, - продолжает она, - ты как-то говорил, что видишь, как сияют в воздухе серебром ноты. Я, кажется, тоже видела серебряный отсвет звуков твоих песен.
- Я пытался добиться золотого звучания, но не смог. На моих глазах это удавалось только одному человеку.
- Твоему отцу?
- Верлинну.
Ночь темна и прохладна. Креслин так и не решается смотреть на Мегеру прямо.
- Ты никогда не называешь родителей ни матерью, ни отцом. Почему?
- О том, что Верлинн - мой отец, я узнал лишь по прошествии долгого времени после его смерти. А маршал никогда не относилась ко мне как к сыну. Я и узнал-то о нашем родстве лишь когда достаточно подрос для того, чтобы она могла запретить мне называть ее матерью.
- И ты никогда не думаешь о ней как о матери, да?
- Да.
- Жаль, что она никогда не слышала, как ты поешь. Жаль.
Креслин молчит.
- Желания не всегда сбываются, - продолжает после долгой паузы Мегера. - А иногда, когда исполнение желания зависит от чужих действий, все идет насмарку, если тебе приходится говорить людям, чего ты действительно хочешь.
- Это так, - соглашается Креслин, думая, что на самом деле он хочет, чтобы Мегера полюбила его. А еще желает понять, почему она отталкивает его, хотя - и это для него не тайна - ее к нему тянет.
- Да, тянет, - откликается она на его мысли, - но это ничего не меняет.
Удивляться не приходится: Креслин слишком близко от нее, да и чувство его слишком сильно, чтобы надеяться что-то скрыть.
- Почему? - спрашивает он и, непроизвольно потянувшись к ней, касается ее руки.
- Потому что я не выбирала тебя. Потому что у нас обоих не было выбора.
- А разве то, что я тебя люблю, тоже ничего не меняет? - спрашивает Креслин, глядя мимо нее, на мерцающие над холмами холодные звезды. Мегера в его мыслях подобна звездам, сияющим, холодным и недоступным звездам, однако сейчас, удерживая ее тонкие пальцы, он решается придвинуться ближе и сказать: - Мне кажется, ты просто боишься признать, что мы на самом деле созданы друг для друга.
- Может быть, ты и прав. Но не принуждай меня.
Принуждать? Да когда он ее к чему-либо принуждал? Креслин прикусывает губу, чтобы не произнести этого вслух, хотя понимает, что такое чувство не скроешь.
- Ты принуждаешь меня всегда и всем, что бы ты ни делал. Ты добился того, что не удалось даже моей дражайшей сестрице, - сделал меня своей женой. Ты добился того, что я отправилась с тобой на этот захолустный остров. Заставил отказаться от того немногого, в чем я могла тебя превзойти! - Мегера резко вырывает руку и добавляет: - А теперь, после всего, ты сердишься, услышав просьбу не принуждать меня.
- Может, я и сержусь, - говорит юноша, вставая и видя, что она поднимается одновременно с ним. - Но это не значит, что я не люблю тебя.
- Я знаю, ты меня любишь. Только при твоей практичности это не помешает тебе уничтожить меня без лишних раздумий, - уже направляясь к концу террасы, который обращен к морю, Мегера оборачивается и бросает: Потом ты, возможно, пожалеешь, но будет уже поздно.
- Ничего не понимаю. Как, каким образом мог бы я тебя уничтожить? И я вовсе не принуждаю тебя, а даю тебе возможность сделать собственный выбор. Хочешь учиться у Шиеры владеть клинком - прекрасно. Хочешь перенять у Лидии искусство привнесения гармонии - пожалуйста...
- Вот именно, ты ничего не понимаешь! Однажды... Всего один раз... я попыталась открыть тебе, кто я и что собой представляю, и столкнулась с необузданным вожделением. Помнишь тот трактир на Закатных Отрогах? Ты истерзал всю мою душу и даже не уразумел, что наделал. Как после этого тебе доверять?