Страница 88 из 145
Пока Креслин предается размышлениям и воспоминаниям, солнце прячется за холмы, но Мегера так и не появляется. Впрочем, это не удивляет, ведь в последнее время она почти не расстается со стражами из Оплота, а оставшееся время проводит в беседах с Лидией. Ночует, правда, в своей спальне, но даже обедает в цитадели, в компании Шиеры.
По приближении сумерек Креслин берет гитару, спускается вниз и направляется в общий зал недостроенной гостиницы.
- Что это? - удивляется Хайел.
- Гитара. Говорят, музыка способствует сближению.
Вместе они заходят в открытую дверь в западном, почти завершенном крыле здания. Правда, окна пока обходятся без стекол и ставней, но Клеррис с Мегерой уже сложили маленькую печь, а Черный маг обещает, что стекло, пусть толстое и мутное, скоро будет.
Войдя в зал, Креслин выжидает, когда его глаза приспособятся к сумраку. Помещение слишком велико, а освещают его лишь с полдюжины небольших ламп, позаимствованных, как подозревает юноша, из цитадели и заправленных, судя по запаху, чем-то вроде рыбьего жира.
Проморгавшись, Креслин подтаскивает прямо к двери колченогий стол, тоже раздобытый где-то Клеррисом, и поворачивается к Хайелу:
- Ты не мог бы найти мне какой-нибудь табурет?
Капитан выразительно качает головой, однако не возражает, а направляется к помещению, которое должно будет стать кухней, а пока служит кладовкой для хранения хмельных напитков, засохшего сыра и раскрошившегося печенья.
"...ишь, заявился. Что его сюда занесло..."
"...колдунья его вечно сидит с этими суками, а этот и вовсе один уселся..."
Не обращая внимания на перешептывание солдат, Креслин смотрит в угол, где среди коротко остриженных стражей резко выделяется длинными огненно-рыжими волосами Мегера. Заметив его, она тут же отводит взгляд, но все же в ее холодных глазах мелькает недоумение.
- Вот... лучше тут не достать, - Хайел ставит перед столом грубо сколоченный табурет.
- Сгодится, - Креслин выносит табурет на свободное пространство между столами, достает из футляра гитару и садится.
В зале воцаряется тишина.
Перебирая струны, юноша жалеет, что не попрактиковался перед этим выступлением, хотя времени на это у него попросту не было. Он еще раз оглядывает помещение. Стражи из Оплота тесной кучкой сидят за грубыми столами возле обращенной к морю стены, а монтгренские солдаты собрались перед открытыми оконными проемами, сквозь которые, неся с собой из гавани запах соли и рыбы, проникает прохладный морской бриз.
С неуверенной улыбкой, в ответ на которую не улыбается никто, даже сидящая рядом с Шиерой Мегера, Креслин говорит:
- Вкусы у разных людей разные, а я знаю не так много песен, которые одинаково понравились бы и в Монтгрене, и в Западном Оплоте. Так что слушайте те, которые придутся вам по душе, а на другие попросту не обращайте внимания.
Его пальцы касаются струн, и в зале звучит песня.
В горах, куда доступа нет мужчинам,
Поставили ангелы грозных стражей.
Хоть скованы льдом студеным вершины,
Тех стражей сердца холоднее даже;
В руках тех женщин клинки стальные,
Средь вечных снегов на пост они встали,
Они прекрасные и живые.
Но их сердца холоднее стали.
С вершин, где солнца нечасты блики,
Куда чужой не найдет дороги,
Где к небу свои бесплодные пики
Закатные вздымают Отроги,
Оттуда, где реет Оплота знамя,
Воительниц нисходят отряды
С мечами, разящими словно пламя,
Неотвратимо и без пощады.
И если дерзнешь добраться дотуда,
То кровь твоя лед утесов согреет,
И тело твое не найдут, покуда
Покуда горы не постареют,
Доколе камень не раскрошится,
Не стают снега, лежащие ныне;
А стражи, которых весь мир страшится,
Пребудут в могучей своей твердыне.
Они же в замке пребудут этом,
Пока поседевшее мироздание
Не позабудет о демонах света
И обо всем, что гласит Предание.
И пока моя песня в глубинах ночи
Не сгинет вся, до последнего слова,
Не дерзнет никто из юношей очи
Поднять к обители их суровой...
В горах, куда доступа нет мужчинам.
Поставили ангелы грозных стражей,
Хоть скованы льдом студеным вершины,
Но тех стражей сердца холоднее даже.
Они останутся в замке этом.
Пока поседевшее мироздание
Не позабудет о демонах света
И обо всем, что гласит Предание.
И пока моя песня в глубинах ночи
Не сгинет вся, до последнего слова,
Не дерзнет никто из юношей очи
Поднять к обители их суровой...
Когда Креслин умолкает и серебряные, лишь с легким налетом меди ноты тают в воздухе, в зале воцаряется тишина. Никто не только не говорит, но, кажется, даже и не дышит. Ничего не говорит и сам юноша; вместо того он снова берется за гитару.
...Любовь сияла белизной
Голубки белокрылой,
Но так прекрасен был другой.
Кто разлучил нас с милой...
Закончив, юноша делает паузу и, надеясь, что не перепутал слова, потирает отвыкшие от струн пальцы.
- ...Еще, - доносится из зала едва слышный шепот. - Еще...
Креслин поудобнее устраивается на табурете.
...Менестрель, с дырявой котомкою
За любовью шагающий вечною!
Что в котомке твоей - птицы певчие
Или музыки золото звонкое?..
Эта незатейливая песенка вызывает улыбки на лицах герцогских солдат, а вот стражей из Оплота, похоже, оставляет равнодушными. Подумав, Креслин заводит другую, на ходу припоминая слова:
Не спрашивай меня, каков мужчина!
На лесть он падок и душой изменчив;
Кокетлив, вздорен, склонен к пустословью;
Но что с него возьмешь - ведь он мужчина!
Не спрашивай меня, каков мужчина!
Ему носить пристало в ножнах веер
И взоры госпожи ловить покорно...
Но что с него возьмешь - ведь он мужчина!
Песня, пропетая с нарочитым нажимом, вознаграждается сардоническими усмешками монтгренских солдат и довольным смехом старших стражей из Оплота.
Пальцы Креслина болят, в горле пересохло. Используя паузу, чтобы припомнить еще хотя бы пару песен, он озирается по сторонам, и Мегера подает ему маленькую чашку сока. Она бледна как мел.
- С тобой все в порядке? - спрашивает юноша.