Страница 41 из 145
- Госпожа... но почему?
Маршал встает, поворачивается и смотрит на бьющиеся о свинцовые оконные рамы тяжелые хлопья снега.
- Скажи, что предпочла бы на его месте ты: остаться здесь или превратиться в изнеженную игрушку там, в Сарроннине?
Страж молчит.
- Конечно, ты не можешь ответить. Это был нечестный вопрос, - маршал продолжает смотреть на кружащийся за стенами цитадели снег. - А он... я могу лишь надеяться, что он найдет свое место в жизни... хотя бы со временем.
И снова ее неподвижный взгляд останавливается на падающем снеге. Страж уже ушла, а маршал смотрит и смотрит на то, как темный покров наступающей ночи устилает камни парапетов поверх снежного покрывала.
XXXIII
Незадолго до сумерек, в последних золотистых лучах солнца, кучка людей толпится на мощеной площади вокруг трех повозок. На одной из них, окрашенной в зеленый цвет, установлена жаровня. Снимая с решетки прожаренное мясо, женщина ловко заворачивает его в тонкую лепешку и подает ближайшему бородачу. Проделав ту же процедуру со следующим покупателем, она добавляет на решетку еще пару кусков дичи.
Запах жареной птицы щекочет ноздри. У Креслина текут слюнки. У него не было во рту ни крошки с самого завтрака, а с тех пор он оставил за спиной много-много кай.
Подойдя к зеленой повозке, юноша становится в очередь позади полного мужчины в зеленых брюках и такой же тунике без рукавов, надетой не поверх рубахи, а прямо на голое тело.
- Пирог с дичиной! - доносятся до слуха Креслина слова покупателя.
- Два медяка.
Две монетки перепархивают из рук в руки. Между торговкой и толстяком перед Креслином стоят еще две молодые женщины.
"...отец считает, что он слишком прямодушный..."
"Ха. Тебе стоило бы увидеть его на улице Винден, а то спросить, почему Рива ушла жить в Хрисбраг, к своим тетушке и дядюшке..."
"...думать плохо о кадете из Белой стражи... Ты, должно быть, шутишь..."
- А баранина у тебя есть?
- Есть. Пирог будет стоить три медяка. А что тебе, почтеннейший? вопрос обращен к мужчине, стоящему перед Креслином.
- Два с курицей, - толстяк слегка сторонится.
- Ну а тебе, серебряная головушка? - по годам женщина, наверное, ровесница Эмрис, но, в отличие от грозной воительницы, от нее так и веет добродушием, а мешковатая туника не может скрыть излишнюю полноту.
- Один с дичью, - Креслин протягивает медяки.
- О, монетки-то кертанские.
- А что, они не годятся?
- Ну, это вряд ли. Годятся, просто нечасто попадаются, - она улыбается, снимает со своей решетки пару прожаренных кусков и быстро заворачивает в тонкие лепешки, выложенные стопкой на блюдо рядом с жаровней. - Вот, прошу. Один с птицей, один с бараниной.
Две девушки, не оглядываясь, направляются к каменной скамье.
"...ох, отец и разозлится. Так поздно..."
"...да пусть он..."
На траве позади скамейки, куда уселись девушки, останавливаются трое бородатых мужчин с флягами в руках в одинаковых зелено-красных просторных накидках.
Тринадцатый день говорили, что мертв, но он из мертвых восстал,
И путь капитан ему преградил, но голову лишь потерял!
Неистов моряк, он морю под стать,
Но за пояс заткнет и его
Девчонка одна, Мари ее звать,
Вот песенка про кого!..
За все время пребывания в городе Креслин впервые слышит песню, а потому непроизвольно оглядывается. В очереди, во всяком случае на данный момент, он последний. Около других повозок народу нет, и чем торгуют с них - ему не видно.
- А вот и два с курицей.
Получив пару лепешек с горячей начинкой, толстяк вперевалку направляется к скамье - справа от той, которую заняли девушки. На ней, с самого краю, уже сидит пожилой мужчина в тускло-коричневом одеянии и посохом в руке. Все его внимание сосредоточено на паре голубей, копошащихся под скамейкой в поисках крошек.
- Эй, серебряная головушка!
Креслин вскидывает глаза на торговку:
- Прошу прощения, - он принимает теплую на ощупь лепешку.
- Чужестранец, а?
- Что, заметно? - со смехом откликается он.
- Ну и как тебе Фэрхэвен?
- Похоже, его не зря называют Белым Городом. Тут очень чисто, да и люд здешний, как поглядеть, весьма доволен жизнью.
Снова доносится та же песня: поют громко, но совершенно не в лад:
...И этак дунул, наконец, что мачту уронил,
Но сам поднялся и венец префекта прихватил!
Э-э-эх! Неистов моряк, он морю под стать,
Но за пояс заткнет и его
Девчонка одна, Мари ее звать,
Вот песенка про кого!
Э-э-эх!
Креслин сморщился от резкого, громкого свиста.
- Что это?
- Стражи порядка свистят, вот что. Постой лучше здесь маленько, а? На вот, хлебни, - торговка протягивает ему флягу.
Свист снова режет его слух.
- А можно спросить, почему? - Креслин озирается по сторонам, и обнаруживает, что никто, кроме него, похоже, вовсе не обращает внимания на шум. Девушки продолжают беседовать, старик таращится на голубей. Креслин снова поднимает взгляд на торговку.
- Да вот, распелись бедолаги... - голос женщины настолько тих, что он едва различает слова.
Свист повторяется.
- Прекратить шум!
Хриплый приказ режет слух почище пьяной песни, но Креслин, следуя примеру торговки и девушек, не смотрит на стражей, уже подступивших к гулякам. А те продолжают петь, наплевав и на свист, и на приказ.
- Эй вы трое! Соскучились по дорожной команде?
- Да пошел ты в задницу, белый маньяк.
Сразу за этими словами следует глухой стук упавшего тела.
- Ну, бездельники, пошли с нами. Аеррол, вызовешь мусорщиков.
Креслин сглатывает и вопрошающе смотрит в темно-карие глаза торговки.
- Пошли...
Лишь когда шаги стражников и двух незадачливых кутил стихают в отдалении, женщина позволяет себе вздохнуть.
На лежащее на траве за скамьями тело никто не смотрит.
- Пьянство? - хрипло спрашивает Креслин. Она качает головой:
- Пение в общественном месте. Говорят, дурно воздействует на Белую магию. Карается вплоть до смерти.
Только сейчас Креслин вспоминает о том, что в его руке фляжка, и делает глоток.
- Спасибо. Сколько с меня?
- Ничего. Рада была помочь, я ведь и сама не здешняя, - приняв фляжку, женщина уже начинает поворачиваться к жаровне, но останавливается. - Будь осторожен. Ты чужестранец и носишь холодную сталь.