Страница 23 из 53
Но я понял, что Кларе не нравятся эти легкие и грубые насмешки и счел более благоразумным смягчить их, не желая ни причинять ей рану в ее страстном культе природы, ни падать в ее глазах. Несколько раз я заметил, что она слушает меня с томительным удивлением.
- Почему вы так веселы? - спросила она. - Мне не нравится, когда так радуются, мой дорогой... Это оскорбляет меня... Когда бываешь весел, в это время не любишь... Любовь - серьезная, печальная и глубокая вещь.
Впрочем, это не мешало ей разражаться смехом по поводу всего или безо всякого повода...
Это-то сильно одобрило меня привести в исполнение одну мистификацию, а именно следующую.
Между рекомендательными письмами, вывезенными мною из Парижа, было письмо к известному сэру Оскару Тервику, который, кроме других, научных титулов, был в Коломбо президентом "Association of the tropical embruology and of the britich entomologu". В отеле, где я остановился, я узнал на самом деле, что сэр Оскар Тервик был замечательным человеком, автором известных трудов, одним словом, великим ученым. Я решил посетить его. Подобный визит более не мог быть для меня опасным, а потом для меня не было оскорбительным познакомиться, соприкоснуться с настоящим эмбриологом. Он жил далеко, в предместье, по имени Кольпетти, которое было, так сказать, Пасси для Коломбо. Здесь, посреди густых садов, украшенных неизбежным кокосовым деревом, в обширных и странных виллах, живут богатые коммерсанты, и почетные чиновники города. Клара пожелала сопровождать меня. Она ждала меня в карете недалеко от дома ученого на небольшой площади, осененной огромными деревьями.
Сэр Оскар Тервик принял меня вежливо, не более.
Это был очень длинный, очень худой, очень сухой человек, с совершенно красным лицом, с белой бородой, опускавшейся до пояса и квадратно подстриженной, как хвост пони. Он носил широкие панталоны из желтого шелка, и его волосатая грудь была покрыта какой-то шалью из светлой шерсти. Он важно прочитал поданное мною письмо и, искоса оглядев меня с недоверием, недоверием ко мне или к себе? - он спросил меня на скверном французском языке:
- Вы.., эмбриолог? Я утвердительно кивнул головой.
- All right! - закудахтал он.
И с таким жестом, как будто бы вытаскивает сеть из моря, он продолжал:
- Вы.., эмбриолог? Yes... Вы.., вот так.., в море... fish... fish... little fish?
- Litlle fich... ime
- В море?
- Yes! Yes!
- Очень интересно! Очень красиво, очень любопытно! Yes!
Продолжая такой жаргонный разговор и продолжая вдвоем тащить "в море" наши химерические сети, замечательный ученый подвел меня к бамбуковому консолю, на котором стояли три алебастровых бюста, увенчанных искусственными лотосами. Поочередно показывая на них пальцем, он представлял мне их таким серьезным и смешным тоном, что я готов был расхохотаться.
- Мистер Дарвин! Очень селикий натуралист.., очень, очень великий! Yes.
Я отвесил глубокий поклон.
- Мистер Геккель! Очень великий натуралист... Не такой, как он, нет!.. Но очень великий!.. Мистер Геккель здесь.., вот так.., он.., в море... little fish...
Я поклонился опять. И еще более громким голосом, положив красную, как краб, руку на третий бюст, он крикнул:
- Мистер Коклин!.. Очень великий натуралист.., из музея.., как говорится?., из музея Гревэна... Yes! Гревэна!.. Очень хорошо!.. Очень любопытно!..
- Очень интересно! - заключил я.
- Yes!..
После этого он отпустил меня.
Я передал Кларе со всеми подробностями и мимикой этот странный разговор... Она хохотала, как сумасшедшая.
- О, ребенок! ребенок.., ребенок! Как вы смешны, милый мой!..
Это был единственный научный эпизод изо всей моей миссии. И тогда-то я понял, что такое эмбриология!
На другой день утром, после дикой любовной ночи, мы опять вышли в море, по дороге к Китаю.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава 1
- Почему же вы еще не говорите со мной о вашей дорогой Анни? Вы не сообщили еще ей о моем приезде сюда? Сегодня она не придет? Она все еще также красива?
- Как, вы не знаете? Но Анни умерла, мой дорогой!
- Умерла? - воскликнул я. - Это невозможно! Вы смеетесь надо мной?
Я смотрел на Клару. Божественно-спокойная, красивая, почти голая в прозрачной тунике из желтого шелка, она небрежно лежала на тигровой шкуре. Ее голова покоилась между подушками, а ее руки, унизанные кольцами, играли длинной прядью ее распущенных волос. Лаосская собака, с рыжей шерстью, спала около нее, положив морду на ее бедро, а одну лапу на грудь.
- Как? - заговорила Клара. - Вы не знали? Как это смешно!
И, продолжая улыбаться, с движениями гибкого зверя, она объяснила мне:
- Это было нечто ужасное, милый! Анни умерла от проказы.., от той ужасной проказы, которую зовут слоновой болезнью... Здесь все ужасно.., любовь, болезнь.., смерть., и цветы! Уверяю вас, я никогда, никогда так не плакала. Я так любила ее. А она была так красива, так странно красива!
Она прибавила с долгим и милым вздохом:
- Никогда уже больше мы не узнаем такого резкого вкуса ее поцелуев. Большое несчастье.
- Значит.., это правда? - пробормотал я. - Но как это случилось?
- Не знаю... Здесь столько тайны. Так много невероятного. Мы часто вдвоем ходили с ней на реку. Надо вам сказать, что там на одном цветочном судне, тогда была баядерка из Бенареса, обворожительное создание, милая, посвященная священниками в некоторые проклятые тайны культа древних брахминов. Может быть, именно это и было причиной или что другое... Раз, ночью, когда мы возвращались с реки, Анни жаловалась на очень сильную боль в голове и в груди. На другой день все ее тело было покрыто маленькими красными пятнышками. Ее кожа, розовее и тоньше цветка алтея, огрубела, утолщилась, вздулась, приняла серо-пепельный оттенок, поднялась от толстых опухолей, от ужасных нарывов. Это было нечто ужасное. И болезнь, сначала охватившая ноги, захватила бедра, живот, грудь, лицо. О, ее лицо, ее лицо!
Представьте себе огромный мешок, отвратительный бурдюк, совершенно серый, сочащийся темной кровью, свешивавшийся и качающийся при малейшем движении больной. От ее глаз - ее глаз, дорогой мой, - была видна только тоненькая красноватая и слезящаяся щелочка. Я все еще задаю себе вопрос - возможно ли это?