Страница 11 из 186
-… девочка. Лучше бы мальчик, – голоса были глухими и тихими. Слова казались невнятными.
- Мальчики обычно не выживают. Это сказано у Альвенца. Женское тело лучше адаптируется. Проверь частоту пульса.
- Все так, как должно быть. Альвенц в своем трактате сказал: «И дыханьем согреет ладонь, если поднести ее близко. И тело невидимый выжжет огонь. Но сердце продолжит биться». Значит, первая стадия прошла успешно. Тело продолжает жить. Сердце продолжает биться и дыхание не прекращалось. Все-таки нам повезло. Мы его неплохо подлатали. У Дилерии, в том отрывке, что у нас есть, сказано, что тело должно быть как «выеденное яйцо». То есть отсутствие «айдоса» в телесном воплощении достигается путем страшных пыток, губящих душу и разум, смертельно не повреждая тела. У нас тело готовое. Откуда, кстати?
- Из поселка на границе. День везли.
- А что с ней? Чумная?
- Не знаю. Досталась почти даром. Я сказал, что тел нужно для экспериментов. Пока приценивался, пульс прощупал. Сердце бьется. Заплатил, все, что затребовали. Ты посмотри, в каком оно состоянии!
- Грязненькое, в крови. Одежда - лохмотья… Нищенка или побирушка.
- Сколько ей лет?
- Примерно пятнадцать.
- Лучше бы мальчика. Дилерия занималась мужчинами. Там намного проще. Сколько времени пройдет, прежде чем мы увидим результат?
- По Дилерии: «Оное тело лежало недвижимым о трех дней. О третий день тело конвульсировало». У Альвенца тело «ожило» через час.
- Зачитай еще отрывок из Альвенца… Там, где изъятие «айдоса» описано! Мне кажется, что мы что-то сделали не так…
- Это? «Сим оболочку заклинаю…»
- Нет, раньше.
- Тихо! У него палец шевельнулся! Вот, шевелится! Альвенц был прав!
- Дилерия писала, что все ее экземпляры были слабоумными. Их приходилось держать в клетке. Принесите ошейник. На всякий случай… Обмотайте его тряпками. Тело не должно повреждаться. Оно очень плохо переносит кровотечения… Наденьте ему на шею петлю.
Кто-то приподнял голову и снова положил, предварительно чем-то щелкнув. И сразу затылок почувствовал что-то болезненно неудобное. Чья-то рука коснулась груди, и захотелось съежиться и спрятаться.
- Держите ему руки! Повязку на глаза!
Знобило. Зубы стучали, и руки сами вцепились в странную штуку на шее. Рывок. Еще рывок!
- Держите руки! – прошипел кто-то, ложась всей тяжестью на тело. Руку схватили за запястье и стали прижимать к столу. На второй уже сомкнулись чьи-то пальцы и ее тянули в другую сторону. Прикосновения этих людей вызывали страшную боль. Стоило им дотронуться до руки, как руку тут же обжигало. Когда боль стала невыносимой, девочка почувствовала, что теряет силы и куда-то падет.
Когда она открыла глаза и вокруг была тьма. Кисти рук затекли, и ребенок попытался ими пошевелить, но их держало что-то по разные стороны от тела. Ноги тоже не слушались. Она висела, словно распятая в кромешной темноте. Темнота и тишина. Нет ничего страшнее. Ослепла! Чьи-то шаги. Топ-топ-топ… Далеко. И снова тишина. Что все это значит? Мир тишины и холода. Снова темнота. Я – это я. Я – это…
***
Она не услышала, как открывается дверь.
- Я – это я, - твердило что-то в беззвездной темноте сознания.
А потом был странный шорох и руки освободились одна за другой. Но пальцы не сгибались, и руку было трудно даже приподнять. Ноги стали свободными через мгновенье, и тело медленно и бессильно соскользнуло на холодный пол.
Странный шорох. Она не слышала, чтобы кто-то ходил рядом, но чье-то глубокое дыхание было совсем близко. Прикосновение к щеке не принесло боли. Грязненькая девочка с завязанными глазами сглотнула и застыла, стараясь не дышать. Чьи-то тонкие, холодные пальцы скользнули к ошейнику и сломали его, словно он был сделан из сухого дерева.
- Ты меня понимаешь? – прошелестел мужской голос в тишине.
- Да… - голос девочки на некоторых нотах отдавал в небольшую хрипоту, словно был сорван.
- Как тебя зовут, прелесть моя? – тихо и нежно спросил голос.
- Я… не…
- Не помнишь своего имени? - в голосе не было удивления, скорее смесь искреннего сожаления и сочувствия.
- Имя? - девочка шевельнула губами, очевидно пытаясь найти ответ на этот странный вопрос.
- Я сейчас сниму тебе с глаз повязку. Только ты пока прикрой их, а то будет неприятно. Ладно?
Теплые руки скользнули по волосам, и повязка перестала давить. Но открыть глаза ей было страшно.
- Потихоньку… Потихоньку… - кто-то нежно гладил голову и шептал на ухо.
Сначала тонкая щель света. Девочка распахнула глаза, и тут же всхлипнула, зажмурившись:
- Больно…
Она щурила глаза, открывая их осторожно, а когда открыла полностью, дыхание ее перехватило.
Сначала был свет. Кроме него в этом мире не было ничего. А потом в мягком сиянии стало вырисовываться лицо. Оно было невероятно красивым. Казалось, все сверкающие на солнце пылинки, что витали в воздухе, были созданы для того, чтобы подчеркнуть золото вьющихся волос, а падающий из окна свет отражался в дивных глазах. Они были двухцветные. У самого зрачка рисунок алым солнцем расходился в голубое небо, и влажный светлый блик плыл маленьким облачком. Дивные, дивные глаза. Полные, красивые губы улыбались, а на щеках были видны ямочки.
Если бы кто-то зашел в залитую золотым светом комнату, то увидел бы странную картину: худая, босая и грязная девочка, в мешковатом подобии одежды, неуклюже сидела на полу. Напротив нее на коленях стоял изящный юноша, в серой тунике, с алым шитьем и серых штанах. Обут он был в сафьяновые невысокие сапоги. На шее у него был повязан алый платок, скованный тяжелой увесистой брошью.