Страница 33 из 54
— Вы понимаете, с чем шутите? — наконец, проговорила баронесса, и зачастила, распаляясь с каждым словом: — Игрушка, говорите? Заводной механизм? Вы сами заводите его, подогреваете изнутри ложной надеждой! А сами кто?! — она тряхнула волосами, шляпка накренилась, выпустив острые ложноножки шпилек. — Сами вы настоящей жизни не знаете! Вы просто бездельник, которому пришла блажь поиграть в революционера! — Генрих застыл, впитывая наотмашь бьющие слова. — Поиграть чужими жизнями! Всех тех, кто верит вам! Моею! Жизнью моего Родиона! Вы! — их взгляды пересеклись, и теперь дрожали оба: Генрих от возбуждения, баронесса — от злости. Так близко друг к другу, что Генрих чувствовал жесткий каркас корсета и ощущал легкий винный аромат. — Вы знаете, кто вы, ваше высочество? — выдохнула баронесса. — Вы не Спаситель! Нет! Вы манипулятор, высокомерный, заносчивый и…
И Генрих поймал ее губы — мягкие, пряные, сладкие от вина.
Голова закружилась, по венам потекло жидкое пламя, и Генрих не осознал, когда его попытались оттолкнуть, а когда покорились с коротким и тихим стоном. Ее дыхание — обрывистое и жаркое, — выжигало его гортань, ее ответные поцелуи были отчаянными, болезненно-жалящими, как удары стилета. Она плавилась в его руках, обращаясь в податливую глину, и Генрих истекал огнем и кровью, желая выжечь ее своим порывом до обнаженных мышц, желая большего…
— Нет…
Не то стон, не то выдох.
Шею оцарапало что-то холодное, острое, злое.
Генрих нехотя отстранился, ловя затравленный взгляд. Между ее приоткрытых губ хищно блестели зубы.
— Нет, ваше высочество… не нужно… я не хочу.
— Вы лжете, — хрипло ответил он. — Зачем?
— Ведь это ни к чему не приведет, — ее голос дрожал и ломался, в груди бродило не высвобожденное пламя. — Вы — Спаситель, и скоро обвенчаетесь с равийской принцессой. Зачем вам я, несчастная баронесса с сомнительным прошлым?
— Сейчас тут нет ни Спасителя, ни баронессы, — возразил Генрих, едва удерживаясь, чтобы не коснуться ее пылающего лица. — А только мужчина и женщина, которые желают друг друга.
— Но, поддавшись порыву, совершат непоправимую ошибку, — с горечью произнесла она и скользнула в сторону, высвобождаясь из его объятий и увеличивая расстояние на длину стилета. — У таких, как мы с вами, нет права на выбор, ваше высочество. Простите меня. И пожалуйста… пожалуйста, не вынуждайте! — в ее глазах задрожала ртутная влага. — И не преследуйте меня.
— Маргарита, — он впервые назвал ее имя и повторил на турульский манер: — Маргит…
— Прошу, — жалобно повторила она. — Если вы хотя бы немного… жалеете меня…
Генрих остановился. Стилет, описав дугу, скрылся в рукаве прогулочного платья. Она отступила еще на пару шагов.
— Послезавтра, — сказал тогда он, глотая оставленный на губах пряный вкус ее поцелуя. — Венчание состоится в соборе Святого Петера. Вы будете единственной, кто искренне пожелает мне счастья…
Ее лицо исказилось, точно от боли. Ничего не ответив, баронесса порхнула в тень, и Генрих мучительно-остро слышал эхо удаляющихся шагов.
Он выполнил обещание и не преследовал ее.
Глава 5. Два процента счастья
Особняк фон Штейгер, затем Петерсплатц, площадь у кафедрального собора
На двадцать первое августа Фрида выпросила выходной.
— На венчание пойдешь глазеть? — осведомилась Марго, делая вид, что поглощена модной трагедией, в которой дьявол как раз входил в погребок «Ауэрбаха». На деле же ее мысли блуждали далеко от книжного сюжета, бесконечно кружа по отрезку Бундесштрассе — Пратер, а взгляд нет-нет, да и обращался на корзину с дюжиной ярко-алых роз, скромно примостившуюся в уголке кабинета.
— Да, фрау, — потупилась Фрида. — Весь город празднует, вот я и подумала…
— Иди, — меланхолично ответила Марго.
Пусть хоть кто-то пожелает его высочеству счастья…
Сама же сказалась больной, и, прислушиваясь к суетливым сборам Фриды, туда-сюда перелистывала страницу, где чернокнижник Иоганн скакал верхом на винном бочонке.
Ей и самой неприлично хотелось чего покрепче.
Бумажный квадратик, найденный в цветочной корзине и теперь служащий закладкой, перечеркивали аккуратные фразы: «Прошу простить мою дерзость. Рассчитываю на выполнение обещанного. Ваш друг».
Красивый каллиграфический почерк, какой ставится годами.
Полное отсутствие инициалов.
И плотная белая бумага: на подобной были отпечатаны проклятые стихи.
Марго сжала пальцами переносицу. Мысли, шалые и жалящие, сновали в разгоряченном мозгу.
Теперь все окончательно встало на места: и авторство прокламаций, и глупое упрямство Родиона, и даже ожог на его рубашке и на платье Марго, когда его высочество — да, в это было сложно поверить! — коснулся ее руки.
Ладонь благословляющая и карающая, захочет — согреет теплом, захочет — обратит в пепел.
Марго знобило, точно она была причастна интимной тайне, и от осознания, что она была близка — волнующе, до ужаса близка! — к самому Спасителю, мышцы обволакивало слабостью, и карточка выпархивала из ослабевших пальцев, закрывая слова книжной песенки:
Жил-был король когда-то,
Имел блоху-дружка,
Берег блоху, как злато,
Лелеял, как сынка.
К ее удивлению, злости не было, лишь в подреберье бродило неясное смятение.
«Понравилось целоваться в подворотне, маленькая свинка? — спрашивал с портрета барон, кривя губы в однобокой ухмылке. — Готова отдаться распутнику, в постели которого побывала половина города?»
— Вот и хорошо, что побывала, — огрызнулась Марго. — Видать, с его мужской силой все в порядке, в отличие от тебя, старый козел!
Хлопнула дверь: это ушла Фрида. Марго вздрогнула и уронила взгляд на окончание песенки:
Никто не смей чесаться,
Хоть жалит всех наглец!
А мы — посмей кусаться, –
Прищёлкнем — и конец!
Как сказал его преосвященство?
«Вы блоха, моя дорогая. Паразит на теле Авьена».
И она допрыгалась, попав в ловушку, расставленную более опытными игроками. С одной стороны — Спаситель, с другой — епископ Священной империи.
Красная фигура.
Черная фигура.
А между ними — крохотная бесцветная пешка, Марго. И у нее было доказательство причастности кронпринца к революционным прокламациям а, может — если верить епископу, — и дворцовому перевороту.
Так, может, завершить все прямо сейчас?
Бутоны роз алели сгустками крови. С противоположной стены, качая на ладонях пламя, внимательно наблюдал Спаситель.
«Я бы хотел остановить руку, вращающую механизм. А после запустить снова, но уже обновленным…»
Она с силой захлопнула книгу.
— Нет, — сказала в досаде. — Еще покусаемся.
И, бросив томик в кресло, направилась к выходу.
В старый город не пробиться: улицы запружены толпами. Воздух плотен, душен — глотать такой опасно. Вон, юная фройлен, алебастрово-белая до нездоровой прозрачности, со вздохом опустилась на руки подоспевшему господину. Другие дамы, пряча носы в надушенные платки и распространяя цветочный аромат «Розовой мечты», опасливо пробирались вслед за мужьями и кавалерами. Какая-то девица, прижавшись к фонарному столбу, всхлипывала и повторяла:
— О, Хайнрих! Милый Хайнрих! Все кончено, все…
Экипажи остались в стороне: кони тянули ноздрями воздух, прядали ушами, затянутыми войлочной тканью. Мимо, таща кишку брандспойта, промаршировал взвод пожарников.
Вспомнился разговор с Фридой:
«…— А правду говорят, будто Спаситель огонь высекает?
— А вы не знаете? Он ведь посланник Божий…»
Марго неосознанно потерла плечо, где некогда лежала ладонь его высочества.
Прячась от толпы, но все равно оставаясь частью ее раздутого гусеничного тела, баронесса свернула на Богнергассе, затем на Грабен и вынырнула к Чумной колонне, почти не различимой за фигурками святых и мраморными облаками. Золоченый крест вверху опоясывали языки пламени, и Марго нервно опустила взгляд. Так, мелкими шажками, лавируя то между небрежно одетыми работягами, то между зажиточными горожанами, вырывая подол из рук оборванцев — «Фрау! Подайте во имя Спасителя, фрау! Да будет счастлив его высочество и супруга его!» — она продвигалась к Петерсплатцу.