Страница 1 из 13
Александр Грич
Всё золото мира
– Поклоняетесь золотому тельцу?
Потемкин двинул вперед пешку и уютно откинулся в кресле. Смотрел он не на шахматную доску, а на каминную полку, где тепло отсвечивал желтым миниатюрный, дюйма три на два, искусно сделанный бычок на подставке из розового палисандра. Невинная маленькая хитрость – иногда, когда затеваешь что-то в трудной партии, не грех слегка отвлечь противника.
На этот раз удалось. Вольдемар проследил за взглядом Потемкина, поднялся с кресла, аккуратно, даже нежно взял бычка и поставил на ладонь. Тихо погладил по спине и только потом поднял глаза на собеседника.
– Да, знаете ли… Поклоняюсь, вы совершенно правы. Золото… Я могу его без всяких анализов различить. Золото – оно пахнет по-другому. Оно в руках становится теплым. Оно с понимающим человеком разговаривает – хотите верьте, хотите – нет. И оно не подвластно ни времени, ни идеологии – как все настоящее…
Так завершил свой короткий монолог Вольдемар Рейнджер. Предложил Потемкину взять золотого бычка в руки, а потом бережно забрал обратно и тихо поставил его на столик рядом с доской.
Совершенно неожиданные «золотые» откровения обычно скупого на эмоции Вольдемара были для Олега Потемкина безусловно интересны. Как нежно – другого слова и не подберешь – он говорил о золоте. Откуда это у почтенного профессора? Он, правда, еще при первой встрече рассказал, что прадед его, Феодор Рогожин, (Вольдемар произносил именно так: «Феодор»), был купцом первой гильдии, поставщиком императорского двора. Но больше к этой теме никогда не возвращался. А впрочем, так всегда и бывает – ты можешь контачить с человеком годами, подолгу беседовать с ним – и всё это остается в рамках светского знакомства. И вдруг – совершенно неожиданно, маска общепринятого исчезает с лица собеседника, и ты видишь, что волнует его по-настоящему, что воистину заботит – и это настоящее придумать и сыграть почти невозможно.
С почтенным профессором Рейнджером (такую фамилию прадед Вольдемара взял в Америке), много лет преподававшим в бизнес-школе USC, одного из крупнейших университетов Калифорнии, Потемкина познакомили в один из прошлых приездов в Лос-Анджелес. Американец в третьем поколении, на редкость хорошо для представителя здешнего среднего класса образованный, сохранивший русский язык, да к тому же прекрасно знающий русскую литературу – классику во всяком случае – Вольдемар Рейнджер был личностью приметной. И они сошлись с Потемкиным – не то, чтобы подружились близко, но «шахматные вечера» устраивали регулярно, когда Потемкин бывал в Калифорнии.
Две партии за вечер, иногда – три… Приятели играли примерно в равную силу, а потому скучно не было. Олег подозревал, что на самом деле Вольдемар играет чуть сильнее и временами просто сдерживает себя… Так или иначе, Потемкину надо было выкладываться на полную, чтобы иметь шансы.
– Настоящее, казалось бы, очевидно, – продолжал Рейнджер неторопливо. – И тем не менее его редко принимают сразу – если вообще принимают…
Вольдемар умолк на минуту и сделал ход слоном. Ход внешне совершенно безобидный, но грозящий взрывом на левом фланге Потемкина. А заодно нейтрализующий дальнюю угрозу, от которой Потемкин хотел партнера отвлечь. Рейнджер есть Рейнджер, его на мякине не проведешь.
– А я, грешный человек, вообще не знаю, что такое – очевидность… – Потемкин поправил мягкий свитер и уютно потянулся. Он хорошо себя чувствовал у Вольдемара дома. Уютно. И хозяин был уютный – полный, но не оплывший, розовощекий, румяный, неторопливый в движениях. А Рейнджеру нравился Потемкин – сдержанный, поджарый, светловолосый. Темные брови и усы, не тронутые сединой, раздвоенный твердый подбородок. Ощущение надежности и силы вызывал этот человек.
Собеседники подходили друг другу – Вольдемару надо было отдыхать после лекций и ежедневного общения со студентами на занятиях. Рейнджер не очень любил об этом говорить, но у Олега сложилось впечатление, что Вольдемар не в восторге от своей преподавательской работы. И, общаясь с Олегом, Вольдемар с удовольствием от нее отвлекался. А самому Потемкину надо было отходить от другого – от оперативной текучки, от неопознанных трупов, от козней наркомафии в разных странах мира, от ночных вызовов, от совещаний у начальства – малого и большого…
Приятели курили, тянули из широких стаканов чайного цвета бурбон «Black Maple Hill» 16-летней выдержки и невероятной крепости. Он каким-то чудом обладал ароматом коричневого сахара и чуть попахивал дымом осеннего леса. Льдинки в стаканах тихо позвякивали о стекло.
К телефону по негласному уговору в эти часы на подходили. Потемкин, любивший точность, оговорился всё же: «У меня – одно исключение. Только если с работы и по работе…» К счастью, такого не случалось до сих пор. И, когда телефон зазвонил, Олег лениво глянул на экранчик, готовясь переключить звонок на автоответчик. Но на экране высветился номер Хопкинса – а Хопкинс звонил нечасто даже в урочное время. А потому Потемкин взглядом извинился перед Вольдемаром и нажал кнопку ответа.
Хопкинс, как всегда, не тратил времени на приветствия.
– Через двадцать минут будь на Колдуотере у пожарной команды. Там тебя встретят.
– Но, послушай, я сейчас далековато.
– Где бы ты ни был – выходи немедленно.
«Вызов завершен» – замигало на экране.
Потемкин с неудовольствием оглядел шахматную доску, где партия медленно шла к благоприятному для него эндшпилю. Уж ничья-то тут точно гарантирована, но можно и за победу побороться…
– Я могу оставить партию до нашей следующей встречи, – Вольдемар глядел на Олега понимаюше. Вообще люди с пониманием и уважением относятся к вещам, которые им самим и их образу жизни несвойственны. Вольдемара наверняка за всю его карьеру так, в поздний час, не вызывали на работу. И потому оттенок интереса и даже зависти читался в его взгляде. – Или всё-таки есть время доиграть?
– Есть время поднять тост… – Потемкин взял свой тяжелого литого стекла стакан, плеснул немного бурбона. – Чтобы из-за нас с вами никогда, никого и никуда по ночам не вызывали.
Они чокнулись по-русски и выпили. Потемкин с удовольствием прислушался, как огненная жидкость побежала по пищеводу.
– Да, партию оставьте, если можно. Созвонимся на неделе.
– Надеюсь, ничего плохого? – Вольдемар кивнул на телефон.
– Ничего хорошего – это точно, – пожал плечами Потемкин. – А степень плохости будет видна позже…
По дороге к своему «Кадиллаку» Потемкин, развлекаясь, решал задачку – где именно произошло убийство. В том, что именно убийство – сомнений не было, иначе Хопкинс бы так не разговаривал. Значит, убийство… Но где? Уж точно не в здании пожарной команды. Тогда – либо в предгорной части Беверли Хиллз, где улицы становятся уже узкими и утопают в зелени, но это всё же ещё равнинная часть города. Либо – в горах. Если свернуть дважды направо у пожарной команды – дорога поднимается в горы и там уже стоят дорогие дома, прилепленные к склонам, кое-где над дорогой нависают поставленные на сваях теннисные корты, свешиваются ступенями висячие сады как те, древние, устроенные в честь легендарной Семирамиды…
Для Лос-Анджелеса такой пейзаж – не редкость, город рассекают на части три горных хребта, а холмов и предгорий – и вовсе не счесть. Бывают просто неожиданные, нелогичные даже подъемы местности: в равнинной части, вдалеке от горных массивов – вдруг вспучилась когда-то земля. Предприимчивые люди, естественно, застроили все домами и вот ты можешь любоваться прекрасным видом на долину Сан-Фернандо, сидя на балконе посередине этой самой долины…
Место, где произошло убийство, часто определяет первые шаги в расследовании. Так где же – в низинной части Беверли Хиллс или в горах? Потемкин прислушался к себе – нередко он интуитивно угадывал какие-то обстоятельства еще до прибытия на место преступления. Но в этот раз ничего не придумывалось и, остановившись под уличным фонарем, Олег подбросил квотер: «heads or tails» – загадав, что если выпадет орел – убийство на равнине. Выпал орел. И, сидя за рулем, Потемкин примерно прикидывал, куда именно попадет.