Персиваль Кин

- Напротив, - отвечал я, - шкипер получит здесь доверенность на 100 ф. стерл., которые будут немедленно выплачены ему по приезде во Францию или Голландию.

- Немедленно выплачены?.. Хорошо, я посмотрю...

- Мы можем даже теперь принести вам деньги, если только вы согласитесь принять к себе женщину до ее отъезда.

- Хорошо, я согласен, - отвечал старик. - Я бедный грешник и делаю это только из любви к ближнему. Смотрите, принесите же деньги завтра.

- Непременно, - отвечал Боб.

- Прощайте же, капитан Кросс. До свидания, господа.

Мы ушли. Миссис Джеме стала хвалить старику наружность капитана Кросса; Мери же уверяла его, что предпочитает меня.

Возвратясь на фрегат, я рассказал все Вангильту. Он крепко пожал мне руку со слезами на глазах.

- Вы как офицер подвергаетесь для меня большой опасности. Что касается до денег, то, зная меня, вы можете быть уверены, что я тотчас вышлю их; но за ваше великодушие я никогда не в состоянии буду заплатить вам.

- Как знать? - отвечал я. - Теперь война, и, быть может, я буду также нуждаться в вашей помощи.

На другой день миссис Джеме доставила нам через Кросса необходимое женское платье. Через день раздавали жалованье и на фрегате была такая суматоха, что не было никакой трудности убежать. Вангильт надел женское платье и шляпку в мичманской каюте, и Боб Коосс проводил его до шлюпки, в которой уже дожидалась миссис Джеме. Я отдал ей 100 ф. стерл. для передачи старому Вагорну. Шлюпка отвалила. Вангильт благополучно прибыл к дому Вагорна, где скрывался около восьми дней, и потом его перевезли на французский берег.

Окончив успешно это дело, я простился с Кроссом и поехал в Чатам повидаться с матушкою. Я наперед составил план, как действовать. Я уже не был ребенком, но человеком взрослым и рассудительным.

По приезде в Чатам я поспешил к дому, из которого так таинственно исчез. Матушка бросилась в мои объятия и, казалось, не могла на меня наглядеться. Три с половиною года изменили меня так, что она с трудом узнала меня, представляя себе, что я все такой же ребенок, каким она передала меня Кроссу. Она гордилась мною; мои приключения и опасности были известны ей, и, казалось, что многие поздравляли ее с моею успешною службою. Бабушка, много постаревшая, была гораздо ласковее со мною, и между нами не было помина о прошлом. Тетушка Милли и капитан также обрадовались моему возвращению и показали мне двух своих детей.

Матушка сама почти не занималась торговлею, но, несмотря на то, я нашел, что у нас в доме все процветало.

Первые два или три дня посвящены были рассказам, известиям, объяснениям и удивлению, как обыкновенно случается после долгой разлуки; после этого все пошло по-прежнему, но матушка напрасно уже хотела взять прежнюю власть надо мною; я рассудил, что хотя она и умная женщина, но что я должен управлять ею, и сообщил ей это при первом случае.

Говоря о капитане Дельмаре, я прямо сказал ей, что знаю, что он мой отец и что у меня есть к тому письменные доказательства. Сначала она отвергала это; но я сказал ей, что притворство бесполезно, что у меня есть письмо, в котором он уведомлял ее о моей смерти, и что не тень моя, но я испугал бабушку.

Это был мой первый и тяжелый удар для бедной матушки; я любил ее и хотел сначала пощадить, но на этом основывались все мои планы, и я хотел, чтобы она помогала мне.

Бедная матушка была поражена, как громом, когда увидела, что уже бесполезно скрывать от меня истину; она закрыла лицо руками, я утешал ее и ласкал и даже готов был плакать вместе с нею; но с этого времени я взял над нею власть, которую она больше не оспаривала. Не должно думать, что я обходился с нею грубо; напротив, я был ласковее и перед посторонним покорнее прежнего; она была моим единственным другом, и только ей я открывал причину моих поступков.

Между нами исчезла недоверчивость. Я рассказал ей, как обходился со мною капитан Дельмар, как он стыдился моего родства и как вместе с тем гордился мною. Я объяснил ей, как я вел себя в отношении к нему и как впредь намерен вести себя.

- Персиваль, - сказала матушка, - я вижу справедливость твоих слов и одобряю твое поведение, вообще говоря. Но ты не хочешь высказаться до конца. Я вижу, что у тебя есть какое-то определенное намерение. Позволь же тебя спросить - какая у тебя окончательная, особенная цель? Ты, очевидно, хочешь упрочить его расположение к себе, хочешь, чтоб он не забыл о тебе при смерти? Но, быть может, у тебя есть еще что-нибудь на сердце, что тебя привлекает еще больше, чем все это? Скажи мне, права ли я?

- Да, матушка, я хочу, чтобы капитан Дельмар признал меня своим сыном.

- Он никогда не сделает этого, Персиваль, и мне кажется, что ты ничего не выиграешь. Когда ты будешь принят в свете, твое происхождение, быть может, будут считать незнатным; но ты родился в то время, когда я была замужем, и это лучше признания, которое ты хочешь получить от капитана Дельмара. Ты не предвидишь обид, которые можешь получить через него.

- Я родился во время вашего замужества, матушка, как вы говорите, как и многие другие, которые теперь уже пэры королевства и в силу своего рождения наследуют земли, которых иначе не унаследовали бы. И ваш позор (простите, что я употребляю это слово), и мои несчастия, конечно, покрыты вашим браком, который и служит ответом на всякого рода разговоры о моей незаконнорожденности. Никаких обид я не боюсь, потому что сумею постоять за себя. Но для меня не все равно, будут ли люди знать, что я сын матроса Бена или сын будущего лорда де Версли. Я хочу, чтобы капитан Дельмар объявил об этом свету, прежде чем свет бросит это мне в лицо. Во всяком случае, признание капитана Дельмара может польстить моей гордости, потому что я чувствую, что я не сын вашего мужа, но что благородная кровь кипит в моих жилах. Я хочу лучше вполовину принадлежать к аристократии, чего бы это мне ни стоило, чем дать повод думать, что я сын человека, которого вы по необходимости признали своим мужем.

- Персиваль, Персиваль...

- Матушка, мне нужна ваша помощь. Позвольте мне спросить вас, имеете ли вы довольно денег для того, чтобы оставить торговлю и жить независимо?