Персиваль Кин

Я думал, что, быть может, я ошибаюсь, и чтобы точно удостовериться в истине, обозначил вышину воды па трапе и через несколько времени увидел, что она не возвышается.

Это заставило меня предполагать, что шкуна, будучи нагружена лесом, вероятно, не погрузится глубже, и я отложил на время свою работу.

Три часа я наблюдал и нашел, что вода не прибывает, но ветер свежел и, наполнив паруса, сильно накренил шкуну.

Я стал бояться, чтобы ее не перевернуло; рулем править было некому. Найдя на палубе топор, я влез на рею и отрезал паруса, которые упали на палубу. Эта работа продолжалась около часа, но без парусов шкуну перестало кренить.

Я, кстати, взял эту предосторожность; скоро ветер стал еще свежее и грозил превратиться в бурю. Я был чрезвычайно утомлен и сел на палубу.

Мне пришло на мысль, что доски, набросанные на палубу, только увеличивают тяжесть суда, и что их необходимо выбросить за борт; но прежде я хотел подкрепить себя пищею и нашел ее в изобилии в котле, где матросы готовили себе ужин накануне.

Потом я приступил к работе и в продолжение дня успел выбросить все доски за борт; тогда я взглянул на высоту воды у трапа и увидел, что шкуна поднялась на шесть дюймов. Это ободрило меня. Между тем ветер стих, и волнение сделалось меньше.

Я поужинал и, поручив себя воле Божией, прилег на палубу при закате солнца и крепко заснул, утомленный дневными работами.

Я проснулся около полуночи; звезды ярко блестели, и море чуть колыхалось.

Я стал думать о матушке, о тетушке Милли, о капитане Дельмаре и вспомнил о кожаном мешочке, висевшем у меня не шее. Он был на месте.

Мне пришло на мысль, что меня может спасти какой-нибудь корабль.

Я сказал самому себе: теперь я нахожусь в лучшем положении, чем был в лодке с Пегги Персон; но тогда я спасся, отчего же мне не спастись теперь?

Я ободрился, прилег и опять заснул.

Был уже день, когда я пробудился; я взял свою трубу и осматривая горизонт, заметил в нескольких милях судно шедшее прямо ко мне. Это обрадовало меня.

Ветерок стал свежеть. Судно подошло ближе, и я увидел легкую, красивую шкуну. Через два часа она подошла ближе, и я стал махать шляпою и кричать, сколько было силы.

Шкуна была полна людей и проходила близко; она была прекрасно вооружена и, несмотря на тихий ветер, быстро неслась по воде. Вдруг я подумал, что быть может это разбойничье судно, за которым гнался фрегат.

Оно хотело уже пройти мимо, но я снова закричал:

- На шкуне! Пришлите шлюпку!

Но когда я стал думать, что, быть может, это судно разбойничье, сердце сжалось в моей груди.

Шкуна легла в дрейф и спустила шлюпку, которая стала держать ко мне. Все гребцы на ней были негры.

Один из них сказал:

- Скачи сюда, белый мальчик; следующий скачок твой будет к акуле в рот.

Я спустился в шлюпку, и мы отвалили от борта. Я считал себя погибшим и какого сострадания мог я ожидать от пиратов, будучи морским офицером?

Когда шлюпка пристала к шкуне, мне приказали влезть на палубу; я повиновался, держа трубу в руке. Соскочив на шкафут, я очутился посреди толпы матросов, между которыми не было ни одного белого.

Двое из них грубо схватили меня и повели к негру, стоявшему поодаль. Такой зверской рожи я еще никогда не видел. Он был огромного роста и сложен, как Геркулес.

- Ну, мальчик, кто ты таков? - спросил он. - И как ты попал сюда?

Я рассказал в коротких словах.

- Так ты принадлежишь к фрегату, который гнался за ними третьего дня?

- Да, - отвечал я.

- Какой это фрегат?

- "Каллиопа".

- Он славно ходит.

- Да, он лучший ходок во флоте.

- Ну, больше мне ничего от тебя не нужно; теперь ты можешь идти.

- Куда идти? - спросил я.

- Куда идти? Конечно, в воду, - отвечал он с усмешкою.

Сердце замерло во мне, но я имел еще бодрость сказать:

- Очень благодарен; но если тебе все равно, то для меня лучше было бы остаться здесь.

Негры засмеялись моему ответу, и я немного ободрился; я видел, что одна только смелость может спасти меня.

Капитан смотрел на меня несколько минут и, наконец, сказал:

- В воду его!

- Благодарю за внимание, - сказал я, - но вот прекрасная зрительная труба, которую я оставляю тебе в наследство, и я подошел к нему и подал свою трубу.

О, как билось мое сердце, когда я это сделал.

Негр взял трубу и стал в нее смотреть.

- Хорошая труба, - сказал он, отнимая ее от глаз.

То была труба бедного Грина, который отдал мне ее за масонские знаки.

- Хорошо, белый мальчик, я принимаю твой подарок. Теперь прощай.

- Прощай; но исполни последнюю мою просьбу, - сказал я, чувствуя, что мой час пришел.

- Какую? - спросил негр.

- Вели привязать к ногам ядро, чтобы я прямо пошел ко дну.

- Так ты не просишь меня пощадить твою жизнь? - спросил негр.

- Вот первый белый, который об этом не просит! - сказал один из негров.

- Правда, - заметил другой.

- Да, первый, - прибавил третий.

О, как хотел я знать, что сказать в эту минуту! Замечания негров заставили меня думать, что лучше не просить пощады; а мне так дорога была жизнь. Наступила ужасная минута; мне казалось, что я прожил год в продолжение нескольких минут.

- Что ж ты не отвечаешь, мальчик? - спросил капитан негров.

- Зачем я стану просить пощады, когда уверен, что мне откажут? Если вы пощадите мне жизнь, я буду очень благодарен; уверяю вас, что я не имею особенного желания умереть.

- Я дал клятву никогда не щадить белого человека. В первый раз мне жаль, что не могу ее нарушить.

- Если это есть единственное препятствие, то я мальчик, а не человек, отвечал я. - Держите меня, пока я вырасту.

- Славно сказано, - заметил один из негров.

- Оставь его для прислуги, - сказал другой, - пусть у нас невольником будет белый мальчик.

Капитан несколько минут не отвечал ни слова; наконец, он сказал:

- Ты спас себе жизнь; благодари себя, а не меня. Пресса, сведи его вниз, дай ему куртку и брось это проклятое платье за борт, чтобы я не переменил своего намерения.

Негр, к которому обращены были эти слова, свел меня вниз. Я сел на сундук, голова моя закружилась, и я лишился чувств. Удар был слишком чувствителен для ребенка моих лет. Негры принесли воды и привели меня в чувство.