Цвет Надежды

Или же: в прошлый вторник Драко упал с лошади и сломал ключицу, но в повреждении сознался лишь через два дня на занятиях по фехтованию. Это ведь неправильно. Или…

И Фрида отвечала. Он ясно видел ямочку от улыбки на ее левой щечке.

«Люциус, смысл фрески не в нелогичном наряде Сизифа! Он совершал заведомо обреченные на провал действия раз за разом…»

Или:

«Наверное, ты не слишком внимателен к Драко…».

Письмо за письмом. День за днем. Месяц за месяцем.

То, в чем невозможно сознаться даже самому себе, так легко доверить листку пергамента. И это позволяло лучше понять себя и другого человека. Люди слишком мало говорят друг с другом о том, что действительно важно. Вот и Люциус в какой-то момент с удивлением понял, что Фрида уже не просто отвечает, она рассказывает о себе, о людях, которым помогает, о детях, стариках, мужчинах и женщинах — обо всех тех, из кого складывается ее жизнь. В рассказе порой мелькает имя Алана, и со временем Люциус перестает нервно отворачиваться от пергамента. Внезапно он понимает, что Алан Форсби никогда не занимал его места в сердце Фриды. Да, они не говорят о прошлом, они не говорят о любви, нет ни слова о будущем. И в коротких рассказах Фриды Люциус видит уважение, симпатию, возможно, нежность к человеку, выбранному ее отцом. Но в них нет любви. И внезапно Люциус понимает, что это — лишь его место. На это место в сердце Фриды не посягал ни один мужчина. Тем острее раздражение от рассказов о сыне. Возможно, потому, что о Драко Люциус рассказывает скорее формально. Да, он гордится достижениями сына в области зелий или же, например, тем, что Драко великолепно ездит верхом, неплохо фехтует. Но эти рассказы следуют скорее в ответ на слова Фриды о Брэндоне. В каждой ее строчке — нежность, любовь, гордость. И это не статистика, это настоящая материнская любовь, так непонятная Люциусу. В какой-то момент он пытается представить Нарциссу, так же восторженно рассказывающую о Драко. Не получается. И Люциус не может признаться ей, женщине, живущей собственным сыном, в своем ущербном отцовстве. Он так же старательно рассказывает о Драко, ожидая почувствовать то же, что чувствует Фрида к сыну. Не получается. И от этого мальчик по имени Брэндон Форсби становится для него эдаким чудовищем, из раза в раз заставляющим Люциуса напрягаться, что-то выдумывать и безрезультатно пытаться что-то почувствовать. Но это — большая часть ее жизни, и Люциус пытается принять. Возможно, будь у них больше времени, все бы получилось. Но Судьба не отвела им этого времени. Судьба подготовила лишь одну встречу после почти двух лет переписки.

*

После очередного собрания Пожирателей Люциус во главе с небольшим отрядом «добровольцев», выбранных Лордом, должен был осуществить простую операцию — забрать Пророчество из стен Министерства. Все было подготовлено идеально. План казался безупречным, и ничто не вызывало волнений в тот день — последний день свободы и легального положения.

Люциус не знал, как проводили этот день остальные участники операции, самого его словно что-то направило в клинику Святого Мунго.

То, что он не решался сделать так долго, внезапно показалось простым и нужным. Он вдруг понял, куда должен идти и зачем…

*

Фрида Форсби быстрым шагом шла по отделению. Усиленный магией голос диспетчера сообщил о пациенте, поступившем в тяжелом состоянии. Фрида мысленно посетовала на то, что снова не успеет вернуться домой пораньше, как планировала. Брэндон опять будет дуться, а у Алана появится лишний повод для недовольства относительно ее причуд. Ну как можно относиться к этому, как к причуде? Ведь осознание того, что благодаря тебе продолжает биться чье-то сердце, не сравнить ни с чем. Видеть улыбки счастливых детей, благодарные слезы родителей, мужей и жен, братьев и сестер… Фрида была уверена, что волшебство должно приносить пользу. Но жизнь была устроена так, что магия часто служила источником несчастий и бед. Великие волшебники мнили себя богами. Чтобы бороться с последствиями этого, нужны были «простые смертные», для кого слова «клянусь не использовать свое умение во зло», повторяемые из года в год всеми выпускниками магических школ, были не простыми звуками.

Многие считали, что в ее работе мало радости. Да признаться, мало, кто считал это работой — так увлечением. Но Фрида могла поспорить со всеми. Она видела радость в каждом новом дне, в возможности помогать, чувствовать себя нужной. Ее пациенты, часто несчастные и беспомощные, обладали удивительной способностью одаривать теплом и светом искренней благодарности. И отступали усталость и разочарование. Поэтому белые больничные стены не казались холодными и чуждыми, а ее каблучки день за днем выстукивали легкую дробь по каменному полу широких коридоров.

Ее ждут, она нужна. Это ли не самое важное?

Фрида кивнула одному из коллег, вышедшему из каминной, и толкнула широкую дверь в приемный покой. Недоуменно остановилась на пороге. Комната была пуста: кровать аккуратно застелена в ожидании очередного пациента, на большом письменном столе лежало несколько свитков, но никаких признаков поступившего больного не было.

Женщина удивленно пожала плечами и собралась выйти, как из-за двери кто-то шагнул. Фрида едва удержала крик. Клиника Святого Мунго охранялась, но в такое неспокойное время можно было ожидать чего угодно. Однако страх отступил, едва она узнала человека, представшего перед ней. Страх-то отступил, но сердце заколотилось еще сильнее. Фрида прикрыла за собой дверь и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, произнесла:

— Мне сказали: здесь пациент.

— Это я, — губы Люциуса Малфоя тронула улыбка.

— Мистер Малфой, вы не очень-то похожи на пострадавшего.

— Уверяю вас, доктор, я при смерти.

— И что же вас беспокоит?

Чем дольше продолжалась эта детская игра в недомолвки, тем сильнее колотилось ее сердце.

— У меня болит вот здесь, — внезапно Люциус взял ее руку и приложил к своей груди. Как раз напротив сердца.

Мерлин! Сколько она себя убеждала, сколько бессонных ночей провела… И ведь взрослая женщина. Но хотела бы она посмотреть на того, кто сможет обмануть себя. Говорят, это возможно — все дело в силе воли. Наверное, у нее нет этой самой силы воли. Двенадцать лет убеждать себя в том, что все в прошлом, верить в правоту своих доводов, не обращать внимания на то, как ноет в груди вечерами, не замечать новостей о нем, не думать, не вспоминать, окунуться в проблемы и избавиться, наконец. И все многолетние старания будто смыло штормом в день, когда они встретились в доме брата. И Брэнд — точно знак свыше, не позволивший наделать глупостей. А ведь была у самого края. И потом затишье, и казалось, что все обойдется. Есть привычные дела, привычные хлопоты… Все забудется, как кошмарный сон. А потом…

Как боялась Фрида этих писем и как ждала каждое из них. Словно мостик в детство. И сердце вновь колотится от волнения, а грудь разрывает нестерпимая нежность. И нет прошедших лет. Есть лишь его аккуратный почерк. Безумие? Наверное. Фрида не знала наверняка. Да и не хотела знать. Она малодушно надеялась, что все разрешится само собой. Со временем. Тем более, в его письмах не было никаких намеков, предложений встретиться. Просто переписка старых друзей. В какой-то момент Фрида с удивлением поняла, что ждет чего-то большего. Укорила себя за подобные мысли и в душе порадовалась его благоразумию, потому что очень сомневалась, что сможет все это оборвать. Эти письма стали необходимы как воздух, как вода. Словно дурман-трава они привязали к себе разум.

Возможно, пустить все на самотек было не самым верным решением. Но люди часто предпочитают довериться времени, опасаясь корить себя за действия или бездействие. А так есть другой виновник — время. У него не потребуешь ответа.

А вот сейчас теплая ладонь укрывает ее руку. И как же уютно в этом плену — его рук и его колотящегося сердца.

— И… как давно это вас беспокоит?

— Почти восемнадцать лет.

Глаза в глаза — ничто не разделяет две души. Соврать невозможно, спрятаться невозможно. Да и зачем?