Страница 256 из 350
— Изредка. Фрида мало появляется на светских раутах, да и я, признаться, тоже.
— Как она?
— О… — Мариса вновь улыбнулась. — Подобные вопросы всегда ставят меня в тупик. Она работает доктором.
Ремус тоже улыбнулся. Он всегда знал, что Фрида не будет жить по чьей-то указке. Долг семьи — это одно, а дальше она выберет свою жизнь сама.
— У нее чудесный сын. Его зовут Брэндон. Ему сейчас семь. И… пожалуй, все.
— А почему вопросы ставят в тупик?
— Ну, вас же не анкетные данные интересуют, смею предположить.
Ремус приподнял бровь.
— Не обижайтесь, Ремус. Я имела в виду, что вас интересовала она сама, а не регалии мужа и заслуги семьи. Правильно? Здесь я ничего сказать не могу, извините. Мы не очень близко общаемся.
— Значит, она редко бывает в доме Люциуса?
— Она вовсе там не бывает.
Ремус не знал, рад ли был услышать эти слова. Он вообще ничего не знал. Эта женщина, словно принесенная самим ветром, срывающим сейчас осеннюю листву с деревьев и поднимающим мусор с земли, появилась слишком неожиданно. Он не был готов к вопросам. И к ответам не был готов. Мужчина посмотрел в глаза собеседницы и увидел в них отражение пасмурного неба. И почему он сразу не заметил, что она — Малфой?
— Я был рад знакомству с вами, Мариса, — искренне проговорил он, не желая обращаться ни к ее старой фамилии, ни к новой, потому что нужно добавлять миссис, а женщина ее круга, не боящаяся скомпрометировать себя, мужа, это как-то… нехорошо. Это не вязалось с ее искренней улыбкой и звонким смехом
— Взаимно. Я буду ждать от вас вестей.
— Всего доброго.
Ремус Люпин пожал протянутую руку, и в этот миг сверху упали первые капли осеннего дождя. Крупные, холодные, безжалостные.
Мариса смешно втянула голову в плечи и подняла воротник. Ремус последовал ее примеру.
— Думаю, пора наколдовать зонтик, — прокричал он, стараясь перекрыть шум дождя, начавшегося в полную силу.
— Нет! Я люблю дождь. Прощайте.
Она взмахнула рукой и двинулась по дороге.
— Эй, там маггловская часть.
— Метро я тоже люблю! — раздалось сквозь шум дождя.
Ремус Люпин смотрел вслед уходящей женщине. Она любит дождь и метро. А Ремус не любил ни того, ни другого. Метро — после того, как пришлось однажды там работать, ликвидируя последствия нападения Пожирателей. А дождь… Дождь Ремус Люпин не любил по другой причине.
Мужчина убрал с лица прилипшие пряди и хлопнул в ладоши, трансгрессируя в Хогсмит.
*
— Неужели ничего? Может, он просто не стал говорить?
— Вряд ли, — Мариса задумчиво смотрела на пламя камина.
Нарцисса разочарованно вздохнула.
— Хотя… он только вернулся. Возможно, еще правда не знает. Придется ждать.
— Я оставила адрес. Так что будем ждать.
— А какой он?
— Кто? — вынырнула из задумчивости Мариса.
— Ремус. Какой он сейчас?
— Такой же и не такой. Постарел, поседел. Устал.
— Поседел? С ума сойти. Мы ведь ровесники.
— Сириус тоже поседел.
Нарцисса откинулась на спинку стула.
— Мерлин, как летит время.
— А глаза у него все такие же. Совсем, как в школе. Такие, знаешь, будто он знает ответы на все твои вопросы, только молчит, потому что боится, что ты не поймешь.
— Ты-то откуда помнишь? — Нарцисса с легким удивлением посмотрела на подругу.
— Не знаю. Он мне так запомнился, когда я передавала Фриде что-то, а она была с ним. Мы тогда только поздоровались, но взгляд мне запомнился.
Нарцисса улыбнулась.
Так странно. Ее последняя надежда — Ремус Люпин, человек, с которым в школе пересекалась-то два-три раза, но каждый разговор помогал что-то понять в себе, что-то сделать или же, наоборот, не сделать, одуматься, замереть у последней черты и посмотреть на вещи по-иному.
Осталось надеяться, что Ремус Люпин поговорит с Сириусом…
Собирался ли Ремус говорить с человеком, которого считал другом и предателем почти одинаковое количество лет? Нарцисса надеялась, что собирался. Мы всегда на что-то надеемся.
Ремус же… Ремус боялся встречи, Ремус гнал от себя мысли о самой возможности увидеть Сириуса, потому что по всем мыслимым и немыслимым законам в тот миг он должен будет поднять волшебную палочку и вспомнить аврорские навыки. Но как же быть тогда с тем, что внутри, с тихим голосом, который еще во что-то верит? Поэтому Ремус малодушно надеялся избежать встречи, не делать выбора между разумом и сердцем. Он искренне надеялся, что Судьба не станет снова его испытывать. Она и не стала.
Все случилось так быстро, что Ремус совершенно не успел испугаться, осознать…
Карта Мародеров… Сириус и… все встало на свои места. Так просто! Кусочки мозаики, которые столько лет никак не желали складываться в достоверную картину, будто ошибся где-то в самом начале, и последние составляющие не желают вставать на положенные места, внезапно оказались найдены. Одно имя «Питер Петтигрю», и осознание едва не сбило с ног. Он даже позабыл выпить зелье, кубок с которым стоял тут же, на письменном столе. Да что там зелье! Он позабыл, как дышать, он даже не вспомнил о том, что сегодня полнолуние, а ведь не один десяток лет каждый месяц с замиранием сердца ждал подобную ночь. Одно имя человека, награжденного орденом Мерлина, оплаканного и возведенного на героический пьедестал, и сразу вспомнились все те мелочи, которые крутились в голове эти годы. Крутились где-то на самом краю сознания, впрочем, не настолько близко, чтобы зацепиться за них, вытащить на свет из закоулков памяти.
— Сколько раз Джеймс будет менять пароль!
Возмущение, нервное передергивание плечами.
Тогда казалось, что это напряжение, вызванное очередной гибелью кого-то из авроров. Кого, Ремус уже не помнил. Помнил лишь недовольный голос Питера…
— Я тут подумал…
Сириус Блэк крутится на стуле так быстро, что смотреть на него невозможно. И как самого не укачивает?
— Не больно с непривычки? — добродушно уточняет Ремус, покусывая кончик пера в попытке продумать начало отчета об очередном боевом вызове. Сириус мешает этим мельтешением, да и постоянным звуковым сопровождением.
— Как-то глупо и очевидно делать Хранителем кого-то из нас, — он пропускает реплику мимо ушей.
— Джиму видней, — рассеянно говорит Рем.
— Понимаешь, мы самая очевидная мишень, — Сириус наконец прекращает вращаться на стуле, встает, потягивается, сдувая челку с глаз, — вот если бы кого-то, на кого никогда не подумают, слабого, неприметного…
Рем досадливо отмахивается, потому что появившаяся было умная мысль снова спряталась в лабиринтах его извилин, порядком уставших за эти дни.
Ремус не вспоминал этот разговор много лет, а вот теперь всплыло. Чего он хотел, осознав правду? Помочь Сириусу? Наказать Питера? Спасти детей, которые наверняка ни о чем не подозревали? Насчет Сириуса он не опасался, хотя… Двенадцать лет Азкабана. Как можно предсказать поведение человека после подобного? Нет, конечно, Рем не верил в то, что Сириус может причинить вред Гарри. Нет, только не сыну Джима. Но… он может попытаться убить Питера, а Гарри… Гарри слишком похож на Лили в своем обостренном чувстве справедливости. Он не позволит причинить вред человеку без объяснения причин. И как поведет себя Сириус с его наплевательским отношением к правилам и доводам здравого смысла, да еще вкупе с многолетней ненавистью…
А потом…
Потом была хижина, ненавистная хижина, в которой он провел столько лунных ночей, одиноких и наполненных страданием, пока трое мальчишек не решили стать анимагами. Угрызения совести вперемешку с радостью… Хижина навевала слишком много…
Старые ступени, свежие следы в многолетней пыли и голоса…
Все так стремительно, быстро и необратимо. Обвинения, отчаянная храбрость тринадцатилетних детей, недоумение, лихорадочные попытки все объяснить ребятам и не позволить Сириусу наделать глупостей, старательно отгоняя от себя мысли о том, что его рукопожатие стало не уверенным, как в юности, а, скорее, отчаянным. И взгляд…