И оживут слова, часть I

– Хорошая попытка, – похвалила я. – Почему родные Радима относятся ко мне так, будто я не в порядке? У Всемилы были проблемы?

Альгидрас резко выпрямился, быстро оглядел комнату и прошипел:

– Я вчера говорил: для всех ты – Всемила. Не делай хуже!

– Я не делаю, – прошептала я. – Мне нужны ответы.

Альгидрас резко выдохнул: челка подлетела вверх.

– Устал?

– Давай о деле, – пресек он мою попытку проявить заботу.

– Отлично, – обиделась я. – Отвечай по делу.

Альгидрас скользнул по скамье и оказался рядом. Он вцепился руками в край скамьи по обе стороны от себя и, опустив голову, заговорил:

– Да, она была нездорова. Ей нельзя было волноваться, иначе случались… помутнения.

– Что за помутнения? Нервные расстройства? Что? – вглядываясь в его профиль, допытывалась я.

– Я не уверен, что мы можем одинаково понять ее недуг. Я ответил на твой вопрос?

– Поэтому отвары? – осенило меня.

– Да. После того, что может взволновать, тебе будут давать отвары. Они безопасны. Не бойся.

– Их готовил ты! – обвиняюще произнесла я.

Он осторожно отклонился всем корпусом и чуть повернул голову, искоса взглянув на меня:

– Откуда знаешь?

– Добронега сказала. А ты соврал – там, на берегу. Ты сказал, что не знаешь.

– А ты сегодня соврала княжичу и соврешь Радиму, и соврала сейчас Злате. Будем считать, кто больше?

Он снова уставился в пол.

– Что? – от неожиданности я даже не сразу нашла, что сказать. – Это же ты попросил соврать. И я не врала Злате!

– Я просил соврать потому, что Радим ни за что не поверит, что ты вышла погулять просто так. А вот в то, что могла сбежать на прогулку с Миролюбом… будет зол, но поверит и ни словом не упрекнет. И вообще он тебя ни в чем не упрекнет, потому что боится разволновать.

– Так вот в чем дело…

– И Злате ты удачно сейчас придумала сказать, – перебил меня Альгидрас. – Это обычно было для нее, вот так – захотеть, и хоть трава не расти. И ночью пойти, не подумав, что разбудит, помешает… А сказать Радиму, что шла ко мне, нельзя. У нее не было причин ходить ко мне.

Я внимательно смотрела на профиль хванца. Неровная челка скрывала лоб и скулу, на которой, к счастью, не появился синяк после моего удара, хотя красноватый след до сих пор был. У него был чуть вздернутый нос и острый подбородок. А еще он кусал нижнюю губу, когда нервничал. Вот как сейчас.

– Ты ненавидел ее? – вопрос родился сам собой.

Альгидрас ответил не сразу. Он еще какое-то время кусал губу, наконец шумно втянул воздух носом и произнес:

– Моя ненависть другим отдана.

– Кому? – не подумав, бухнула я.

Он нахмурился, а потом произнес:

– Да, ты же меня не видишь… Кварам.

– Ква… О…

«Последний в роду».

– Они…

– Они убили хванов.

Альгидрас сказал это так, будто говорил о чем-то чужом, чем-то, что его совсем не волнует. И только то, как тихо звучал его голос, да то, как сильно его зубы терзали нижнюю губу, выдавало, насколько это все еще не зажило в его душе. И никогда не заживет, видимо. Мне было сложно представить, каково это. Да что там сложно – невозможно. И он же наверняка это видел. Так могу ли я его осуждать? Злиться?

– А теперь им что-то нужно от воеводы. Для того и Всемилу похитили, – сказал Альгидрас и замолчал, уставившись в одну точку и продолжая машинально терзать губу.

Было видно, что его мысли где-то далеко-далеко. А я подумала: что значит мое «как же изменилась моя жизнь» по сравнению с его судьбой? Младший сын старосты. Младшие – они же всегда самые любимые. В них все последние радости и надежды. А ведь его еще отдавали в учение. Значит, скучали, тосковали, дни считали до его возвращения. А потом он вернулся: повзрослевший, поумневший, родительская гордость… Сколько он успел погреться в лучах родительской любви? Три года? Четыре? А потом в одночасье… «последний в роду».

Я не знала, зачем это сделала и как мне вообще такое могло прийти в голову, но я протянула руку и коснулась указательным пальцем его нижней губы. Альгидрас дернулся так, что лавка пошатнулась. Я и сама испуганно отпрянула.

– Не надо так… кровь же пойдет, – я неловко указала на его покрасневшую губу, в то время как сам Альгидрас смотрел на меня так, словно у меня выросла вторая голова.

– Ты тоже так не делай, – с нервной усмешкой произнес он. – Мне неприятно.

Я почувствовала, как щеки загорелись, и отодвинулась подальше, насколько позволяла длина лавки. Альгидрас тоже отодвинулся.

– А неприятно потому, что я похожа на Всемилу? Или тебе вообще неприятно, когда к тебе прикасаются? – стараясь придать легкости своему тону, спросила я.

– У тебя там новости были. Какие? – спокойно глядя мне в глаза, произнес Альгидрас. Он опять резко переменился. Словно, перестав кусать злосчастную губу, разом захлопнул заслонку, выпускавшую эмоции.

– Почему ты никогда не отвечаешь на вопросы?

– На те, что по делу, отвечаю, – ровным голосом откликнулся он.

– С тобой очень сложно, – вздохнула я, подумав, что с ним действительно сложно. Его хочется жалеть, а он в ответ выставляет колючки.

– С тобой тоже.

Вместо ответа я снова вздохнула и приготовилась выкладывать новости. Но едва я раскрыла рот, как дверь отворилась, и вошла Злата, неся в руках дымящийся горшок с кашей. Она ловко пристроила его на стол, заткнула полотенце за пояс фартука и с подозрением посмотрела на нас:

– Ссоритесь?

– Нет, – хором ответили мы.

Злата посмотрела в потолок и возвела руки, словно в молитве. Но почему-то мне показалось, что она не сердится и говорит это все для порядка. Злата вышла, попросив меня накрыть на стол.

– Она со Всемилой так же себя вела, как со мной? – прошептала я.

– Нет, – одними губами ответил Альгидрас и нахмурился: – С тобой свободнее. Но ты тоже себя иначе ведешь. И Злата… ей легче.

Я покачала головой. Ладно. Ну их с их вопросами.

– Э-эм-м… а где мне что брать? – повернулась я к Альгидрасу.

– За занавеской на столе посуда, – подсказал он.

– Я сейчас буду ставить, а ты говори, если что-то не то.

В ответ он кивнул. Вот можем же по-человечески, когда делаем общее дело.

– Ты помнишь вчерашнего воина, который опоздал? – спросила я, расставляя на столе кружки.

– Опоздал куда? – спросил Альгидрас, внимательно следя за моими действиями.

– Ну, мы стояли на крыльце, а он появился позже. Еще кто-то пошутил, что он подковы себе вместе с конем менял.

– Ярослав, – подсказал Альгидрас, и я вздрогнула, едва не уронив тарелки. – Тут нет Всемилиной кружки. Посмотри на полке.

Чудесно, он еще ее кружку знает.

– Она чуть неровная.

Я сняла с полки изогнутую глиняную кружку и вернулась к столу. Альгидрас тем временем переставил посуду в другом порядке. Видимо, по привычным местам. Я постаралась запомнить, но поняла, что все равно не получится – голова была занята не тем.

– Еще что-то нужно?

– Не знаю.

– Тогда слушай, – я присела на скамью, Альгидрас отодвинулся в противоположный угол и устроился поудобней.

– Ярослав… Я не знаю, как тебе это объяснить, но если верить тому, что я вижу… А это как с Радимом на берегу – я просто увидела это, и не могла объяснить…

– Ты просто скажи, если не пойму, я спрошу, – серьезно заверил Альгидрас.

– Он был среди тех, кто ее убил.

Альгидрас прищурился:

– Ты не путаешь?

– Нет! Это он заманил ее в лес. Прогуляться. Сказал, мол, давай наперегонки, пока стражник на стене не видит. И они убежали. А там их уже ждали. И ей косу… а потом… – я почувствовала, что начинаю дрожать. Почему-то я не могла спокойно думать об этой сцене, – … и ему велели передать Радиму косу. И он вчера испугался, понимаешь? Он упал с лестницы, когда меня увидел, помнишь?

– Я помню только, что ты испугалась. На Ярослава я внимания не обратил, – медленно проговорил Альгидрас. – Но тогда выходит, что это…

– Это люди из дружины князя, – пробормотала я.