Страница 57 из 131
Любим помнил, как Добронега подняла взгляд и вмиг отшатнулась. И как подхватила на руки перепачканную девчонку. Помнил, как что-то выкрикивал ей в лицо, а девчонка ревела так, что в ушах звенело. Помнил испуг в синих глазах и то, как скользили по плечам тугие черные косы, когда Добронега качала головой. Отказывала… Она отказывала ему!
А потом Любим помнил чью-то хватку на плечах. Обернулся с единственным желанием убить того, кто смеет его сдерживать. И увидел того самого воина, которого воевода называл Улебом. Едва успел крикнуть своим, чтобы того убрали с дороги, как появился сам воевода. И чернота разом спала, и звенеть в ушах перестало. Только слышно было, как орет девчонка на руках Добронеги. И сказал тогда Любим спокойно:
– Либо моей будешь, либо вдовий наряд примеришь.
А Добронега отшатнулась к печи и испуганно посмотрела на Всеслава. И был миг, когда она была готова шагнуть к нему, Любиму, но вмешался все тот же Улеб:
– Злое ты задумал, князь. Вся Свирь встанет.
И отступил князь, ненавидя эту правду, и тем же днем уехал из Свири.
Боги не преминули наказать его, когда две седмицы спустя оказался в его доме старый хванец. Князь принял его сперва приветливо, потому что с детства слышал об этих чудесниках столько всего, что сам чуть не Богами их считал. Да только хванец тот, едва наедине остались, молвил:
– Зло рядом с тобой, князь. Зло, что на другое зло ответит. И оно сына заберет.
Рассмеялся тогда Любим, но на душе от слов тех осадок остался. Велел принять хванца как доброго гостя, но больше старался с ним не видеться. А еще Миролюба охраной окружил, точно как себя. Не понимал малец, отчего раньше можно было одному в рощу бежать, а теперь только во дворе да только с воинами за плечами. Но не мог Любим те слова из головы выкинуть.
Еще две седмицы пролетели как во сне. Старался Любим привычными заботами мысли о Свири перебить. Про Добронегу почти не вспоминал. Запрещал себе думать. Только душными ночами она во сне приходила. Да добром там все было, не было испуга в синих глазах. А еще знал князь, что не окончен их разговор, и Всеслав теперь изо дня в день будет ждать, когда же Любим возьмет свое… по праву. И нет-нет да екало в груди. А ну как и вправду взять? Раз в жизни наплевать на все! И чуяло сердце, что согласится Добронега. Хоть не добром, но согласится. Потому что сердце женское – оно другое. Добронега не станет думать о том, что Свирь поднимется, да воеводины воины на княжьих пойдут. Ей-то что до того будет, коли ее мужчина дымом в небеса уйдет.
Потому-то и вздрагивало сердце князя. Чуял он скорую развязку. Только не оттуда она пришла.
Когда к нему пришел гонец от свирского воеводы с вопросом, ехать ли Всеславу к князю или нет и брать ли с собой сына, Любим даже застыл. Позабыл совсем, что не только подарками задаривал сына воеводиного, а еще обещал ему дочку свою молодшую. Подумав, ответил: «Пусть едет», потому что при всем люде то обещание давал. Отказать уже не мог, да и не хотел. Неизвестно, как теперь все сложится. А Свирь – она и есть Свирь. Ее терять нельзя. Она единственый щит на пути кваров.
Любим приказал готовить Златку к знакомству, хоть и не видел в том смысла. Один постреленок только на коне боевом ездить начал, да пока через раз с него падает, а вторая еще и косы плести не умеет. Но слово есть слово. Да только не довелось ему побывать на праздненстве в честь знакомства, без него оно прошло, если вообще было. Потому что в день приезда воеводы он наконец дозволил своим воинам свозить Миролюба на рыбалку, чтобы тот хоть на праздничном обеде не капризничал – совсем мальчонка извелся взаперти.
К вечеру пришлось вспомнить слова хванца, когда ни воины, ни Миролюб не вернулись. Следующие дни прошли у князя все в том же черном дурмане, а в редкие минуты сна приходил к нему малой и осуждающе качал вихрастой головой. И каждый раз была его грудь затянута обрывком плаща Любима, да все одно сочилась алая кровь, текла в сыру землю. И просыпался князь в холодном поту.
Его воины сбились с ног. Любим видел такое, только когда искали убийцу отца. Убийцу так и не нашли, как не могли найти и Миролюба. Минуты утекали, а княжич точно под землю провалился. На третий день Любим вспомнил о старом хванце. Бросился на его поиски, боясь, что не успеет. Он твердо верил, что старик и забрал его сына, иначе с чего он там молол про зло. Но хванец и не думал прятаться. Пришел сам и спокойно смотрел в глаза князя. Снова стал нести пустое, тогда Любим пригрозил, что каленым железом выбьет из него правду. Боги – не Боги те хванцы… Любиму уже было все равно. Старик не испугался. То ли правда верил в то, что святые они, и не посмеет князь его тронуть, то ли умом от княжеского гнева тронулся.
А Любим и сам будто с ума сошел, велел старика в цепи заковать. Воины замешкались, они-то тоже глупые басни про хванов сызмальства слушали. Да пока его люди в оцепенении стояли, воевода свирский вмешался. Молвил, будто по молодости довелось ему хванца живого видеть, да что неспроста де говорят, что они многое ведают. Князь и Всеслава бы в цепи заковал, да сейчас каждый воин на счету был, потому он отступил в сторону, позволив воеводе подойти к старику. Любим стоял и слушал, как старик рассказывал, что «сын князя во сырой земле, да жив пока». От тех слов Любиму даже грудь сдавило. Примерещилось, что зарыли его кровинушку живьем да что земля на грудь давит да ручкам пошевелиться не дает. Не мог он слушать бред старца. Еле держался, чтобы не схватить того за плечи да не вытрясти из него всю душу. Но не успел – случилось страшное. Помощница Смерти постучалась в ворота княжеского терема. В ее руках был небольшой сверток.
Любим велел впустить ее. Старуха шла неспешно, точно глумилась над княжеской бедой, точно невдомек ей было, что вестей о сыне Любим ждет как глоток воздуха. Во дворе наступила тишина. Замолчал старый хванец, стихли причитания няньки Миролюба, невесть как оказавшейся среди воинов. В этой немой тишине слова Помощницы Смерти казались дикими, их не хотелось слышать. Старуха сказала, что нашла сверток на пороге своего дома с запиской «Князю Любиму». Сверток она не разворачивала, но знает, что там. «Увидела», – коротко пояснила она. Рука Любима не дрогнула, принимая сверток. И голос не дрогнул, когда он спросил, что еще может рассказать женщина. В ответ услышал то, что и ожидал: «Мы не с людьми. Мы не можем объяснить то, что видим. Я не знаю, где твой сын, князь, знаю только, что он жив».
А в свертке оказалась детская кисть. И заледеневший Любим почему-то подумал, что левая – это ведь ничего. Получится еще из Миролюба воин. И не из таких получались. А потом осознал, что все это правда, и был бы рад окунуться в спасительную черноту, когда не знал и не ведал, что творил, только разум был ясным. Словно Боги снова над ним смеялись.
Еще в свертке оказалась карта. Обычный лист пергамента, на котором очень подробно была обозначена пограничная часть княжеских земель. В том месте, где Стремна впадала в море, был нарисован неведомый Любиму знак, а над ним на правильном словенском написано: “Через два дня мы пройдем по Стремне. Мы не должны увидеть ни одного твоего воина. На третий день ты получишь сына”.
Теперь Любим ясно осознал, что Боги насмехались. Сын или десятки сожженных и разграбленных деревень… Сын или сотни безымянных людей…
Краем глаза он увидел, как воевода дернулся. Видно тоже это прочел.
Любим обратился к Помощнице Смерти, раз за разом заставляя старуху рассказывать о том, что она видела, понимая при этом, что все это бесполезно, что он не может отдать земли своих отцов… и сына тоже не может отдать. Будь прокляты эти квары! И Свирь с ее воеводой!
Любим даже не заметил, что Всеслав исчез со двора. Той же ночью исчезли все его воины. Впрочем, тех воинов и было-то всего две дюжины. Любим уже готов был поутру отправляться за ними в погоню – мнилось ему, что свирский воевода так отомстил за обиду: отнял единственного сына. Но слуги сказали, что воеводин сын остался в княжеском тереме с одним из свирских воинов. И Любим передумал снаряжать погоню. Для него начался еще один долгий день поисков.