И оживут слова, часть I

Альгидрас разгладил деревянную гриву, словно придавая ей форму.

– А когда мне было шесть и меня отправили в ученье, он поехал со мной.

– Но он же хотел умереть в святой земле…

– Хотел. Очень хотел. А умер в Савойском монастыре. Там было сыро, холодно и шумно.

– Он жил там с тобой?

– Он жил в келье, в крыле с прислугой родовитых учеников. Ему вряд ли там нравилось. Но он ни разу не сказал об этом.

– Сколько тебе было, когда он умер?

– Десять. А я до сих пор его помню, как вчера. У него не было мизинца на левой руке, плохо двигалась правая, а еще он злился на то, что я пишу и нож с резцом держу не так, как другие. Заставлял учиться работать обеими руками. Нож могу держать и так, и так. А вот с резцом и пером так и не обучился управляться правой.

Я помотала головой, снова почувствовав, как слезы бегут из глаз.

– Ты прости, что я так растревожила тебя. Я просто подумала, что ты захочешь, чтобы у тебя это было.

Он поднял голову и тут же нахмурился.

– Не плачь, – Альгидрас натянуто улыбнулся. – Он наказал о нем не плакать. Ненавидел сырость. Говорил, что если хоть слезинку по нему пророню, в кошмарах каждую ночь ко мне ходить будет, – Альгидрас снова улыбнулся. – С него бы сталось. Он уже совсем слаб был, не вставал. А я сказал, что пусть хоть в кошмарах, лишь бы ходил. Так он над кроватью приподнялся и такую затрещину мне дал, что я даже поверил, что он оправится. А утром он уже к Богам отошел. Сыро там было очень. Так что не плачь, ладно?

Он очень серьезно на меня посмотрел, и я едва не захлебнулась вдохом. Ну и как с таким быть?

– Знаешь, – я глубоко вздохнула, стараясь справиться со слезами, – мне сейчас очень-очень хочется тебя обнять. По-братски. Просто, чтобы поддержать.

Альгидрас спрыгнул с перил и встал напротив меня. Я ожидала, что он сам меня обнимет, просто, без подтекста, но он вместо этого поднял лошадиную голову, точно щит, и произнес:

– Не надо. А то я и так…

– А может, тебе стоит расклеиться? Отпустить боль? Ты оплакивал свой род?

– Мужчины не должны.

Ой, только не это! С чего эти мужчины такие глупые и упрямые во всех измерениях? Кому они что должны?!

– А что это с Серым? Почему он с одной стороны лохматый, а с другой нет? – почти весело спросил Альгидрас.

Я вздохнула и не стала возвращаться к неприятной теме.

– Сегодня с утра я пыталась его вычесать и помыть. Успела только начать. Теперь у меня половина вычесанного Серого. Серый, повернись левым боком, ты так краше, – крикнула я псу.

Альгидрас улыбнулся и потер нос, на носу осталось грязное пятно. Я не стала ему об этом говорить. Вместо этого сказала:

– Слушай. Голова лошади – это еще не все. Ты готов принимать подарки дальше?

Он шагнул назад так быстро, что уперся в перила:

– Что еще?

Я порылась в сумке и для начала вытащила кинжал. Я не знала, как управляться с боевыми кинжалами, да и боевой ли он был, если учесть, что в рукоять был вставлен камень, поэтому просто протянула ему кинжал рукоятью вперед, как меня с детства учила мама подавать режущие предметы.

Альгидрас застыл и какое-то время смотрел на кинжал, не отрываясь. Я уже начала волноваться, когда он вдруг глухо произнес:

– Нет.

– Что? Он не хванский? – растерялась я.

Он замотал головой.

– Хванский, только…

Он что-то произнес по-хвански, взглянув вверх, словно молитву вознес.

– Так. Просто скажи мне, что не так. Я пойму.

– Он дорого стоил. Ты его купила? – спросил он с сильным акцентом.

– Нет. У меня не хватило бы денег. Купец просил передать его тебе и попросить, чтобы твои Боги были добры к нему. Его имя Насим.

Альгидрас глубоко вздохнул и коротко приказал:

– Положи его на перила, лезвием от себя… и от меня.

Я удивленно вскинула брови, но комментировать не стала. Просто сделала, как он просил. Альгидрас произнес над кинжалом несколько слов медленно и четко и только потом взял его в руки. Я ожидала, что он, как это обычно делают персонажи в фильмах, проверит его на остроту, но он просто вертел его в руках, словно видел впервые.

– Почему ты не взял его из моих рук?

Он снова вздохнул и поднял голову. Улыбки как не бывало.

– Я не мог. Это ритуальный кинжал. Вместе с этим кинжалом женщина вручает мужчине всю себя без остатка. И если он его примет… Это перед Богами.

– Ой. Я не знала, – испуганно пробормотала я.

– Я понимаю. Потому и попросил его положить.

Кажется, Альгидрас был смущен не меньше меня.

– А теперь это не работает? Ну… то есть… я ведь не вручила тебе всю себя, так? Я же просто положила… – зачастила я.

Он резко замотал головой. Хотелось бы думать, что уверенно, а не отгоняя сомнения от всех присутствующих.

– А ты… Я понимаю, что не имею права спрашивать, но ты… принимал уже ритуальный кинжал?

Он на миг сморщил переносицу и только потом кивнул, не глядя на меня.

– Подожди, но… ты ведь говорил, что у тебя не было жены.

Мало того, что мне до сих пор восемнадцать лет казались весьма несолидным возрастом для брака, так он еще и сам говорил.

– Я и не говорю, что у меня была жена. Этот ритуал не имеет отношения к союзу. К людскому союзу.

– Прости, я все равно не понимаю. Но мучить тебя мне неловко, – закончила я, понимая, что многое бы отдала сейчас, чтобы узнать подробности.

Альгидрас снова посмотрел на Серого, который опять принялся рыть громадную яму в земле. Клад он там что ли ищет? И вот что с того, что я бы успела его помыть? Грязнуля лохматый!

– У многих народов есть ритуалы посвящения. Мальчик становится мужчиной. У хванов это союз перед Богами со жрицей.

Боже, как неловко-то вышло. Вот куда любопытство меня завело. Я поплотнее закуталась в шаль, кашлянула, а он продолжал, словно не замечая моего смущения:

– Нож – часть ритуала. Женщина вручает себя своему мужчине.

Теперь настала моя очередь неловко тереть нос.

– А жрица одна для всех?

Альгидрас как-то странно отреагировал на мой вопрос. Он не то чтобы дернулся, но весь словно напрягся.

– Несколько, – размыто ответил он.

– Понятно.

Мы замолчали. Альгидрас внимательно разглядывал Серого, который был похож на домашнего питомца голема, а я думала о том, что жрица – это же не жена. Это славно. Потому что в момент, когда Альгидрас ответил, что использовал ритуальный нож, я вдруг поняла, что чувствую что-то подозрительно похожее на ревность. Когда он сутки назад скороговоркой перечислял мне факты своей биографии, в которых звучало: жены нет, детей тоже, равно как и невесты, я почувствовала смутное удовлетворение. Тогда я не придала этому значения, но сейчас, когда в истории появилась женщина, которая могла бы многое значить для него, я напряглась не на шутку.

Славно, что все так разрешилось. Жрица. Обряд. Его же все проходят. Я покосилась на хванца, скользнув взглядом по закушенной в задумчивости губе. Интересно, а он целовался со жрицей? Это входит в часть обряда? Или же нет? Потому что, если допустить, что он не врет, кроме этой самой обрядовой жрицы, у него не было никаких серьезных отношений. Потому что вдруг оказалось, что он не любимый младший сын старосты, а ребенок, рожденный против всех законов и принятый в семью лишь от безысходности. Вряд ли он был любимцем девушек. Мне было неловко за такие нелепые мысли, но при этом я понимала, что если начну обдумывать все то, что узнала, всерьез, то скоро свихнусь. Я не могла принимать смерть и боль так обыденно, как делали это они. И не была уверена, что когда-нибудь смогу. Потому и думала обо всяких глупостях, цепляясь за них с упорством помешанной.

– Миролюб сказал, что ты хорошо владеешь ножом, – проговорила я. – Ты тоже сказал, что Харим тебя научил, почему же свирские воины говорят, что ты плох в бою?

Альгидрас вынырнул из задумчивости и посмотрел на меня, а я поняла, что ляпнула.

– То есть, я хотела сказать, что они так… про ближний бой. Прости. Мне сегодня лучше молчать.