Страница 19 из 65
После сегодняшней ночи что-то должно измениться в их отношениях. Что-то уже изменилось. Эсмеральда ощущала это так же явственно, как горячее дыхание уткнувшегося ей в волосы архидьякона. Она вдруг осознала, что безотчетный страх больше не сковывает тело от его близости. Человек, лишенный выбора, и впрямь вынужден примириться со своей участью или погибнуть. Невозможно день за днем переживать заново страх и ненависть без того, чтобы они со временем не потускнели. Разум человеческий, самая удивительная и непостижимая загадка, над которой не перестают тщетно биться ученые мужи, включает свои механизмы борьбы с безысходностью. Природа сурова, и законы ее просты: ты либо приспосабливаешься, либо умираешь. Да и наконец, у всякого чувства есть предел; дойдя до глубины отчаяния, девушка теперь взирала на прежние эмоции через призму познанной сегодня отрешенности от всего земного.
Еще одна ступенька на тернистом пути взросления. Еще один ряд кольчуги для юного, хрупкого сердца успешно сплетен. Еще на шаг ближе к исцелению от детского эгоизма.
========== //////////// ==========
Цыганка пробудилась резко, словно от толчка, разбуженная ночным кошмаром. Они посещали ее теперь почти каждую ночь: неясные, разрозненные видения, лишенные практически всякого смысла и наполненные нестерпимым ужасом. Картины пыточной, тюремной камеры, виселицы… Сейчас она видела Феба, как в тот день, когда ее везли на Гревскую площадь в одной рубахе. Только он был гораздо ближе. Девушка бросилась к своему Солнцу, ища защиты, но внезапно упала: что-то мешало ей бежать, не давало двигаться; ноги налились свинцом. Она обернулась. Позади неподвижно застыл священник, держа свободный конец веревки от одетой на шею несчастной петли. Вокруг не было ни души: только капитан и монах. Эсмеральда хотела крикнуть, но от ужаса горло свело спазмом, и ни звука не вылетело из распахнутого рта. Тогда она молитвенно простерла руки, призывая своего спасителя, однако тот смотрел куда-то мимо. Даже не оборачиваясь, плясунья знала, что поп неотвратимо приближается к ней. Она с огромным трудом переставляла ноги, но Феб, хоть и казался близким, по-прежнему оставался недостижимо далеко. А потом вдруг в одну секунду оказался рядом и, ослепительно улыбнувшись, занес над красавицей окровавленный нож. Цыганка вскрикнула – и проснулась.
Архидьякон встревоженно глядел на нее, приподнявшись на локте. В первую секунду Эсмеральда почувствовала облегчение: это только сон! А уже в следующий миг нахлынули воспоминания вчерашнего вечера.
- Вы!.. Что вы мне подсыпали?! – резко сев, так что Клод невольно отшатнулся, накинулась на него разъяренная девушка. – Хотели отравить? Да я сама с удовольствием отправлюсь на тот свет, лишь бы избавиться от вашего присутствия!.. Ни к чему прятать яд в сладком печенье – дайте мне всю склянку, и я осушу ее за ваше здоровье! Ну же, чего вы ждете?!
- Я не хотел, - помедлив, сказал Фролло, тыльной стороной ладони охлаждая запылавший лоб. – Это средство… Оно должно было успокоить тебя, вывести из черной хандры…
- Успокоить, – передразнила девчонка. – Успокоило, нечего сказать!.. Сначала я чуть не умерла, а потом и пальцем пошевелить не могла! О, когда же вы, наконец, оставите меня в покое?!
Мужчина не ответил. Поднявшись с постели, он быстро оделся. Плясунья настороженно глядела на него исподлобья, притянув к груди одеяло; злость вытеснила на время панический страх. Она понимала, что монах и сам ощущает себя виноватым; помнила, что он говорил накануне. Малейшую уступку прелестница, в силу юного возраста, полагала за слабость, и теперь чувствовала себя более уверенно. Поп, меж тем, резко повернулся, помедлил секунду, а затем в два широких шага преодолел разделявшее их расстояние.
- Тебе по-прежнему дорога жизнь этого никчемного офицера? – пристально глядя в лицо поежившейся девушки, холодно спросил священник.
- Вы смеете сомневаться!? – чуть дрогнувшим голосом ответила та; пожалуй, чересчур громко, будто пытаясь этим восклицанием разбить секундное колебание и не позволить себе даже успеть осознать его.
- В таком случае, у тебя три дня, - архидьякон двумя пальцами подцепил остренький подбородок, не позволяя красавице отвернуться. – Я допустил ошибку, когда думал, что смогу найти средство смягчить твое сердце, девушка. Пустое; мне не следовало даже пытаться. Ты не позволишь мне искупить свою вину, не дашь и шанса заслужить твою любовь. Я, наверное, единственный человек, чьи страдания не вызывают в тебе сочувствия… Тот отчаянный шаг, на который я решился, – все из любви!.. О, что за мука любить женщину! Как счастлив я был, когда любил моего несмышленого братца; как спокоен я был, когда любил моего Бога; как велик я был, когда любил науку. И как жалок, беспомощен я теперь, когда люблю женщину, и здесь не могут помочь ни книги, ни Творец. Впрочем, быть может, все дело в этом капитане?.. Если бы он не стоял между нами, если бы я глубже тогда вонзил в него кинжал…
- Не смейте, слышите?! – Эсмеральда дернулась, прижалась к стене; с ненавистью уставилась на врага, прижимая к груди одеяло. – И зачем только я не убила вас тогда!.. Вы дьявол, а не человек!
- Значит, тебе предстоит провести не одну ночь в объятиях сатаны!
Выпалив эту угрозу, Клод с такой силой рванул ни в чем не повинное покрывало, что то жалобно треснуло и выскользнуло из тонких пальчиков. Затем резко дернул дерзкую девчонку за запястье и притянул к груди, утыкаясь губами в нежную шейку:
- Три дня, девушка, - повторил он, жадно вдыхая запах ее кожи. – Это последнее, что я могу для тебя сделать. Через три дня – праздник Вознесения Пресвятой Богородицы, большое торжество. Я буду молить Ее смилостивиться над нами! Быть может, это колдовство, наконец, развеется… Если нет, то все кончено!.. Я овладею тобой, хочешь ты того или нет; значит, таков наш рок: твой – разделить жар первой страсти с ненавистным палачом, мой – навсегда загубить свою душу и быть вечно презираемым тобой… У тебя есть еще время примириться со своей участью. И лучше бы так тебе и поступить! Доверимся судьбе. Если в три дня ничего не изменится, значит, то предначертано свыше. Теперь прощай. Я вернусь к вечеру.
После его ухода плясунья некоторое время не шевелилась: так и сидела на низкой кровати, обхватив себя тонкими ручками и дрожа всем телом. Перед мысленным взором одно за другим вырастали воспоминания вчерашнего вечера. «Кто-то должен уступить…» Нет, лучше провести ночь с хромым горбуном, чем с гнусным попом!.. Впрочем…
Девушка прикрыла глаза и представила на месте монаха Квазимодо. От единственной мысли о том, что одноглазый звонарь мог бы поцеловать ее, Эсмеральду передернуло. А когда она попыталась вообразить, что несчастный глухой урод, который был так добр к ней, лезет под юбку, поняла, что умерла бы от омерзения в ту же секунду. Щеки залила краска стыда: неужто ее друг и защитник, невиновный в своем изъяне, вызывает больше отвращения, чем этот безумный палач?.. Что за сумасшествие, почему она вообще об этом думает?!
Цыганка резко открыла глаза и тряхнула головкой, разгоняя тени непрошеных видений. Наконец, неуверенно поднялась и, помедлив, подошла к столу. Здесь все еще лежали те самые печенья, которыми так любезно угостил ее вчера тюремщик; сам он, очевидно, и не вспомнил о них поутру. Соблазнительная мысль отравиться, посетившая накануне, вновь всплыла в разгоряченной юной головке. Покончить со всем разом… Кажется, вчера это было не так уж неприятно. И, во всяком случае, уж точно лучше, чем отплясывать на виселице, в одной рубахе, на потеху не знающей жалости толпе. «Я вернусь к вечеру»! Вернется и увидит, что она предпочла умереть, только бы не делить с ним ложе! Быть может, тогда монах, в конце концов, осознает, насколько противен ей, насколько низкий поступок он совершает, принуждая девушку подобным образом. И пожалеет!.. Да, пожалеет. Пусть совесть мучает его до конца жизни, и тень невинной жертвы станет вечным его спутником.
Смуглая ручка потянулась к смертельному лакомству. Всего лишь доесть оставшиеся сладости – ничего страшного, это будет даже приятно. А потом – потом только ждать. Несколько коротких болезненных минут, и блаженная тьма убаюкает ее, примет в свои нежные объятия, проводив в последний путь тихой колыбельной бесконечной ночи… Взяв тонкое печенье, она осторожно откусила. Ничего, кроме медовой сладости. Доев, нерешительно потянулась за следующим… Нет!..