Страница 1 из 24
…моим дорогим внучкам Софье и Анне Филипповым
Предисловие
Той памятной ночью я сидел у лесного костерка и ни о чем серьёзном не думал. Был конец апреля; три дня назад открылась весенняя охота. Постояв два вечера на тяге и взяв трех рыжих лесных куликов, решил сбегать на глухаря, послушать его весеннюю песню. Расстояние от деревни до токовища не более трёх километров. Это, если идти напрямую. А «по кривой», как обычно в лесу и ходят, мне пришлось сначала переправляться через реку, переходить по бобровой плотине затопленный участок леса, долго топать по сосновым буграм вдоль заброшенной лесной дороги, преодолевать топкое моховое болото. В общей сложности набежало километров семь бездорожья. Под конец, взойдя на сухой сосновый бугор, с радостью – как старого друга – встретил знакомое старое кострище. Расположенное в укромном месте, оно сообщило мне, что с весны прошлого года людей здесь не было. Этот ток знали многие, но уже давно – лет с десяток – он считался выбитым, поэтому местные охотники сюда не захаживали. А ток без охотничьего пресса ожил, количество поющих петухов медленно увеличилось, и в эту весну слетелось на него около двадцати певунов. Это я понял на вечернем подслухе, подсчитав шумные посадки громадных птиц.
Вернувшись с подслуха к костру, раздул прикрытые золой угли и поставил котелок для чая. Пока он закипал, удобно устроился на куртке, привалившись к мощному стволу старой сосны. Было очень тепло. Безветренно. Маленький костер почти не дымил; сухих сучьев хватало. От костра до края тока топать двадцать минут, вселявших уверенность, что чуткие птицы не заподозрят моего присутствия. Свет костра освещал небольшую полянку вокруг лагеря. Временами какая-нибудь сухая веточка вспыхивала особенно ярко; свет, казалось, пытался проникнуть подальше в лес, однако без особого успеха, только тени становились глубже. Где-то в глубине леса несколько раз ухнул филин, да с испугу в кроне сосны тенькнула разбуженная синичка…
Спать почти не хотелось. Искры костра, уносимые вертикально вверх, сначала ярко разгорались, потом – постепенно остывая – становились малиновыми и гасли в вышине, оседая пеплом. Иногда костер пыхал небольшим облачком дыма, возникшим от какого-нибудь мокрого сучка, подброшенного в костер по недосмотру; и тогда забавно было наблюдать, как дымок, завиваясь косами, подхватывал яркие искорки и, кружа в ночном вальсе, уносил особенно высоко, где искорки превращались в яркие звезды…
Так шло время. Чай был выпит, пара бутербродов съедена. Слегка дремалось, сказывалась усталость от преодоления весеннего бездорожья. В полудрёме вместе с искрами костра кружились обрывки воспоминаний, всплывали какие-то мысли, чудились чьи-то голоса… всё это вдруг обрывалось частыми пробуждениями… и уже было трудно сообразить, где явь, а где сон…
Надо думать, в конце концов крепкий сон сморил меня. Иначе я не могу объяснить то, что пережил в эти несколько минут… Среди сна меня как будто что-то толкнуло, и я пробудился. Костер горел по-прежнему, но… его пламя замерло. Замерли искры над костром, замерли попавшие в световой круг ветки сосен, часы на руке не тикали, стрелки стояли, слившись в полночной точке. Остановившееся время застало врасплох писк синички, голосок которой бесконечно выпевал одну и ту же высокую ноту…
Рядом со мной сидел отец, вокруг костра удобно расположились люди. Масса людей. И всем хватало места, что меня почему-то совершенно не удивило. Приглядевшись пристальней, я обнаружил, что все эти люди хорошо мне известны; это были близкие и дальние родственники, друзья и знакомые. Холодок забрался за воротник, быстро пробежал по спине, оставив на коже трусливые пупырышки; развалившееся сознание отказывалось воспринимать невероятное: всех этих, сидящих вокруг костра людей, давно не было на свете… За отцом сидел мой родной брат, далее дядя, потом – мой самый близкий друг… У их ног лежали собаки, также давно ушедшие из жизни, в том числе и мои, дорогие и любимые… Все эти люди и собаки пристально и молча смотрели на меня. Не мигая. Словно вопрошая о чем-то. Казалось, что они-то знали ответ, тот единственный ответ, который только и может спасти их, и который именно я должен понять и уяснить для себя. Но я, не в силах оторваться от их глаз, неподвижно, и в то же время пронзительно смотрящих на меня, бесконечно долго не мог уловить их просьбу…
Сердце омертвело. А потом в него острым ножом врезалось понимание. Понимание, чего хотят все эти феерические существа. Они хотели, чтобы я донес из глубин прошлого их мысли, чувства и поступки, причем все без исключения: мужественные и трусливые, честные и лживые… Чтобы сквозь время снова зазвучал их смех, проявились желания, мечты, любовь и ненависть… И только тогда, когда я расскажу об их жизни всем ныне живущим, разъясню, почему они поступали именно так, а не иначе, только тогда их души найдут вечное успокоение. И ещё я понял, что мне обязательно придется это сделать, даже, может быть, против собственной воли.
Сразу же, как только ответ был найден, замершее время снова пошло. Костерок выбросил дымный язычок, увлекший сноп искр вверх, закачались от слабого ветерка ветки сосен, маленькая синичка допищала свою музыкальную фразу до конца… Часы затикали; стрелки показали пять минут первого…
Существа растаяли… Я сидел у костра, пока он окончательно не затух, засыпавшись серым пеплом. Стало зябко. Быстро светало. Весенний лес разноголосо защебетал, на клюквенном болоте зачуффыкали тетерева, пролетел, простуженно хоркая, одинокий вальдшнеп. Где-то очень далеко прокричали журавли. В утреннем небе заголосили гуси. Ночное наваждение окончательно покинуло меня. Но память о нем осталась. Навсегда.
На ток я не пошел, а, неторопливо собравшись, потопал к дому, прикидывая в мыслях, о чем же мне написать свою первую повесть. Наверное, она должна быть о самых истоках моей жизни – о детстве, когда каждый день казался бесконечным, а все вокруг были ещё живы…
Часть первая. На развалинах Кёнигсберга
Глава первая. Я живу в Военно-Морском Училище!
Пробуждение. Загрубевшие от работы пальцы нежно касаются моей кожи.
– Пора вставать! - ласково гладит меня по щеке бабушка.
Игорь Филиппов, 5 лет. Июнь 1951 года
Мы все зовём её бабулей, даже отец и мама. Мне нравится, когда она будит меня поутру, хоть я уже давно и не сплю. Специально жду момента бабулиного прикосновения. И делаю вид, что меня не добудиться. Но бабуля давно изучила мои хитрости, и, после нежного поглаживания, резким рывком стаскивает одеяло. Потом подходит к окну и отдергивает штору. Да, с бабулей не забалуешь, надо вставать! Открываю глаза, и … солнечные лучи на мгновение ослепляют меня. Тут же я вспоминаю, что сегодня нас с Сашкой ждёт утром у бассейна тётя Римма, чтобы учить плавать. Ура! Наконец то я буду плавать, как Олег! Поясняю: Сашка – мой самый близкий и верный друг, Олег – родной брат, старше меня на тринадцать лет, курсант Высшего Военно-морского училища, в одном из корпусов которого находится наша квартира. А тётя Римма – преподаватель физкультуры в этом самом училище. И именно сегодня она начнет нас с Сашкой учить плавать.
Мама, я в 4 года и наш старина курцхаар Рекс. 1950 год
Мне пять лет, и начинающийся день кажется бесконечным. Быстро-быстро вскакиваю и еще быстрее одеваюсь. Появляется мама, она впускает коричневую шоколадку – курцхаарика Рекса, радостно вертящего обрубком хвоста и вообще всем своим задом. Мама подходит и целует меня. Как могу, уворачиваюсь от обязательного утреннего поцелуя: что за телячьи нежности, я ведь уже совсем взрослый, и сегодня буду учиться плавать! То ли дело большой язык Рекса, которым облизывает меня повизгивающий от радости кобель. Так он здоровается. У него впереди такой же бесконечно долгий день, который мы проведем вместе. Мама заставляет меня переодеть одетые задом наперед короткие штанишки с дурацкими лямками. Лямки я ненавижу; ведь их носят только совсем маленькие дети, и однажды – в прошлом году – взял большие бабулины ножницы и отрезал насовсем. А отрезанные лямки выкинул в мусорное ведро. Но на следующее утро они оказались пришитыми снова.