Страница 14 из 20
Рассмотрев эти позднейшие наслоения, мы, следуя за летописным повествованием, возвращаемся к исходному мотиву – «Повести о борьбе Ярослава со Святополком», и первая же фраза («Святополк же окаянный стал княжить в Киеве. Созвав людей, стал он им давать кому плащи, а другим деньгами, и роздал много богатства») может вызвать недоумение, так как аналогичное упоминание уже встречалось выше – в начале повести «Об убиении…» («Святополк сел в Киеве по смерти отца своего, и созвал киевлян, и стал давать им дары»). В начале 1850-х гг., когда исследование памятников цикла о Борисе и Глебе только начиналось, на это обстоятельство обратил внимание С. М. Соловьёв, который первым сделал вывод о том, что повесть «Об убиении…» является искусственной вставкой[141]. Известный историк и церковный деятель (в 1879–1882 гг. – митрополит Московский и Коломенский) Макарий (Булгаков), И. И. Срезневский и большинство других исследователей того времени считали, что она могла появиться в летописном тексте как результат сокращения «Сказания о Борисе и Глебе», которое тогда атрибутировалось Иакову-«мниху»[142]. Ко времени выхода в свет «Обозрения русских летописных сводов» К. Н. Бестужева-Рюмина (1868) эта точка зрения превратилась в историографический факт[143]. Один из сторонников этой концепции Н. Левитский в 1890 г. попытался развить гипотезу Соловьёва. Он писал, что «под руками летописца были два „сказания“ – одно об убиении Бориса и Глеба, другое – о войнах Ярослава со Святополком, оба начинающие рассказ с захвата Киева и великого княжения Святополка, но трактующие о разных предметах. Не имея возможности составить из этих двух сказаний одно цельное повествование, летописец стал вписывать в свой ежегодник каждое отдельно, но, закончив первый рассказ об убийстве Святополком своих трех братьев и не умея связать с ним второй рассказ, который, подобно предыдущему, начинался событиями, непосредственно следующими за смертью св. Владимира, он не мог поступить иначе, как повторив слова о вступлении Святополка на великокняжеский престол»[144]. После появления в 1908 г. «Разысканий о древнейших русских летописных сводах» А. А. Шахматова, в которых он возводил два основных сюжета летописной статьи 1015 г. (борьбу Ярослава со Святополком и повесть «Об убиении…» Бориса и Глеба) к реконструируемому им «Древнейшему своду» 1037–1039 гг., эта гипотеза была оставлена. «Общий состав сказания по Древнейшему своду, – писал А. А. Шахматов, – представляется мне в следующем виде. В связи с сообщением о предсмертной болезни Владимира говорилось, что он послал бывшего у него в то время Бориса против печенегов; возможно, что при этом указывалась причина, почему Борис оказался у Владимира; он вывел его из Владимира, опасаясь злобы, которую питал к Борису Святополк; Владимир скончался на Берестовом; Святополк, узнав о смерти отца, приехал вскоре в Киев из Вышегорода и принял меры к тому, чтобы скрыть от киевлян это событие; ночью же он отправился тайно в Вышегород, призвал к себе Путшу и вышегородских старшин и уговорил их тайно умертвить Бориса. В ту же ночь бояре вывезли Владимирово тело из берестовского терема и поставили его в Св. Богородице. Далее сообщалось о погребении Владимира. После краткой похвалы Владимиру составитель Древнейшего свода сообщал, что Святополк сел на отцовском столе и начал склонять киевлян в свою пользу путем подкупов: одних он дарил одеждами, других – кунами. Киевляне колебались: сердце их не было со Святополком, так как братья их были с Борисом. Борис, возвращавшийся в то время в Киев, получает известие о смерти отца. Дружина уговаривает его идти в Киев и сесть на отцовском столе. Но Борис отказывается поднять руку на старшего брата; войско оставляет его. Чтобы усыпить бдительность Бориса, Святополк посылает к нему лестные предложения. Но одновременно к его стану приходят убийцы, которые под покровом ночи подкрадываются к его шатру. Здесь в Древнейшем своде (как у Нестора и в Начальном своде) сообщалось о том, что Борис пел в это время псалмы и каноны, затем помолился на икону и лег спать. Убийцы напали на Бориса и пронзили его копьями; вместе с Борисом пал его слуга, желавший защитить собою тело своего господина. Тело Борисово завернули в шатер и повезли тайно в Вышегород, где похоронили у церкви Св. Василия. Далее были названы имена убийц. Святополк посылает погоню за Глебом, бежавшим из Киева на север. Погоня настигает Глеба; убийцы овладевают его кораблецем; Горясер приказывает повару Глебову, Торчину, зарезать его, что тот и исполняет. Тело Глебово оставлено в пустом месте между двумя колодами, но впоследствии его взяли и перевезли в Вышегород, где и положили рядом с братом. Убийцы возвратились к Святополку, который вознесся после этого еще больше и послал убить своего брата Святослава, бежавшего в Угры; погоня настигла последнего в Угорской горе. Далее сообщалось о походе Ярослава против Святополка»[145]. Таким образом, и наблюдения Соловьёва и попытка их интерпретации Левитским были основательно забыты, хотя гипотеза о приоритете летописной повести над «Сказанием…» получила широкое распространение. Лишь в начале XXI столетия А. Л. Никитин, С. М. Михеев, А. А. Шайкин и автор настоящих строк вернулись к наблюдению С. М. Соловьёва, которое позволяет реконструировать первоначальное содержание летописного рассказа – историю борьбы между правителями Новгорода и Киева[146].
«Когда Ярослав не знал еще об отцовской смерти, – писал составитель „Повести о борьбе Ярослава со Святополком“, – было у него множество варягов, и творили они насилие новгородцам и женам их. Новгородцы восстали и перебили варягов во дворе Поромоньем. И разгневался Ярослав, и пошел в село Ракомо, сел там во дворе. И послал к новгородцам сказать: „Мне уже тех не воскресить“. И призвал к себе лучших мужей, которые перебили варягов, и, обманув их, перебил». Дальнейшее изложение событий, как мы уже говорили, подверглось модификации под влиянием Борисоглебского культа. В настоящее время в тексте говорится: «В ту же ночь пришла ему весть из Киева от сестры его Предславы: „Отец твой умер, а Святополк сидит в Киеве, убил Бориса, а на Глеба послал, берегись его очень“. Услышав это, печален был Ярослав и об отце, и о братьях, и о дружине», но так как в древнейшем тексте упоминания о Борисе и Глебе не существовало, то вместо этого могло говориться, что «в ту же ночь пришла ему весть из Киева от сестры его Предславы: „Отец твой умер, а Святополк сидит в Киеве, берегись его очень“». Это, в свою очередь, объясняет, от кого в Берестове требовалось скрывать смерть Владимира: от сторонников Ярослава, которые могли бы вмешаться и воспрепятствовать вокняжению опального Святополка. Теперь же время было упущено, положение Ярослава являлось критическим, поэтому он решил обратиться к помощи новгородцев. «На другой день, собрав остаток новгородцев, сказал Ярослав: „О милая моя дружина, которую я вчера перебил, а сегодня она оказалась нужна“», – писал автор «Повести о борьбе Ярослава со Святополком». Позднейший редактор добавил, что Ярослав «утер слезы и обратился к ним на вече: „Отец мой умер, а Святополк сидит в Киеве и убивает братьев своих“», – и это еще раз разбило сюжет, оттеснив ответ горожан: «И сказали новгородцы: „Хотя, князь, и иссечены братья наши, – можем за тебя бороться!“».
Затем встречаем в летописном тексте фрагмент о мести Ярослава, который с двух сторон обрамляется упоминанием о его походе на Святополка, что выдает в нем вставку («И собрал Ярослав тысячу варягов, а других воинов 40 000, и пошел на Святополка, призвав Бога в свидетели своей правды и сказав: „Не я начал избивать братьев моих, но он; да будет Бог мстителем за кровь братьев моих, потому что без вины пролил он праведную кровь Бориса и Глеба. Или же и мне то же сделать? Рассуди меня, Господи, по правде, да прекратятся злодеяния грешного“. И пошел на Святополка»). Показательно, что в этом фрагменте ПВЛ говорится о баснословном количестве воинов Ярослава – невероятно было собрать такое количество людей в Новгороде, да еще после кровавых событий на Ракоме! Поэтому более соответствующим действительности надо признать чтение НIЛМ («и собрал воинов 4000: варяг было 1000, а новгородцев 3000»), а затем поместить финальную часть статьи 1015 г.: «Услышав же, что Ярослав идет, Святополк собрал бесчисленное количество воинов, русских и печенегов, и вышел против него к Любечу на тот берег Днепра, а Ярослав был на этом». При разбивке «Повести о борьбе Ярослава со Святополком» на погодные статьи в начале статьи 1016 г. возникло повторение («пришел Ярослав на Святополка»), тогда как непосредственным продолжением должен являться следующий сюжет: «и стали по обе стороны Днепра, и не решались ни эти на тех, ни те на этих, и стояли так три месяца друг против друга. И стал воевода Святополка, разъезжая по берегу, укорять новгородцев, говоря: „Что пришли с хромцом этим? Вы ведь плотники. Поставим вас хоромы наши рубить!“ Слыша это, сказали новгородцы Ярославу, что „завтра мы переправимся к нему; если кто не пойдет с нами, сами нападем на него“. Наступили уже заморозки, Святополк стоял между двумя озерами и всю ночь пил с дружиной своей. Ярослав же с утра, исполчив дружину свою, на рассвете переправился. И, высадившись на берег, оттолкнули ладьи от берега, и пошли друг против друга, и сошлись в схватке. Была сеча жестокая, и не могли из-за озера печенеги помочь; и прижали Святополка с дружиною к озеру, и вступили на лед, и подломился под ними лед, и стал одолевать Ярослав, видев же это, Святополк побежал, и одолел Ярослав». Конец статьи подвергся модификации («Святополк же бежал в Польшу, а Ярослав сел в Киеве на столе отцовском и дедовском. И было тогда Ярославу 28 лет»)[147]. Как отмечают А. П. Толочко и Т. Л. Вилкул, фраза о вокняжении на столе «отца и деда» является стандартной литературной формулой, возникшей под влиянием «отчинного» принципа наследования волостей, который появляется на страницах летописей в 90-е гг. XI в.[148] Поэтому фраза о вокняжении Ярослава, как и указание на его возраст, могли быть добавлены позднее.
141
Соловьев С. М. Сочинения: Кн. 1. С. 198–199, 311 (примеч. 294); Кн. 2. С. 104, 319.
142
Срезневский И. И. Древние жизнеописания русских князей X–XI вв. // Известия отделения русского языка и словесности Академии Наук. Т. II [Вып. 4], 1853. Стб. 119–129; Макарий (Булгаков). История Русской церкви. Кн. 2. История русской церкви в период совершенной зависимости ее от Константинопольского патриарха (988-1240). М., 1995. С. 194–196.
143
Бестужев-Рюмин К. О составе русских летописей до конца XIV века. СПб., 1868. С. 16–17.
144
Левитский Н. Важнейшие источники для определения времени крещения Владимира и Руси и их данные. Христианское чтение, 1890. Ч. 1 (№ 3–4). С. 406–407.
145
Шахматов А. А. История русского летописания. Т. 1. Кн. 1. С. 80–81.
146
Никитин А. Л. Основания русской истории. Мифологемы и факты. М., 2001. С. 254; Михеев С. М. «Святополкъ же седе Кыеве по отци»… С. 119–123; Шайкин А. А. Повесть временных лет: история и поэтика. М., 2011. С. 510 (примеч. 677); Боровков Д. А. Летописные статьи 1014–1016 гг. и повесть «Об убиении Борисове» // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2011, № 2 (44).
147
ПЛДР. XI – начало XII века. С. 155, 157.
148
Толочко А. П. Князь в Древней Руси. C. 36, 40; Вилкул Т. Л. «И седе… Кыеве»: к характеристике одного из источников Новгородской первой летописи (старшей редакции) // Восточная Европа в древности и средневековье. XV чтения памяти В. Т. Пашуто. Автор и его текст. М., 2003. C. 36–40.