Страница 11 из 20
Вопрос о возможном изменении политического статуса Владимира Святославича после Крещения Руси несколько десятилетий назад стал предметом полемики среди византинистов. В начале 1970-х гг. были сформулированы две взаимоисключающие точки зрения, по одной из которых Владимир Святославич мог получить от византийского императора царский титул (basileus), соединенный с титулом автократора (согласно гипотезе А. В. Соловьёва, он использовался на одной из печатей, атрибутируемых этому князю), а по другой – помимо титула «автократор», выражавшего, по мнению Г. А. Острогорского, независимость государства, Владимиру для обоснования «имперских притязаний» был необходим титул «василевс», который он так и не принял. И. П. Медведев сопроводил это предположение замечанием о том, что титул «автократора» Владимир получил не от византийского императора, а присвоил сам[111]. Д. Д. Оболенский считал, что «…русские князья никогда не пытались обосновать законность своей власти некими полномочиями, якобы полученными ими от императора», а «неизменно ссылались всего на два аргумента: на принадлежность к правящей семье, ведущей начало от св. Владимира (а через него – от Рюрика) и являющейся коллективным и исключительным носителем политического суверенитета, а также на властные права, дарованные непосредственно от Бога»[112]. Г. Г. Литаврин отметил: несмотря на то что древнерусские термины «единодержец» и «самовластец» можно рассматривать как кальки титулов византийского императора «монократор» и «автократор», в Византии и Древней Руси представления о «самодержавии» являлись различными как в теории, так и в политической практике, поскольку правитель Киева «был не единственным среди всех прочих, как византийский император, – он был лишь первым среди равных, как монархи стран Западной Европы»[113]. Как установил А. П. Толочко, Владимир Святославич в «Слове о Законе и Благодати» Илариона именуется «единодержцем», а «Сказание о Борисе и Глебе» (по древнейшему списку в Успенском сборнике XII в.) называет его «самодержцем»[114]. Но все это указывает лишь на то, что в древнерусской традиции он воспринимался как самостоятельный правитель, – и только. Несмотря на то что Иларион почтил Владимира титулом «кагана», который является свидетельством хазарского или аварского культурно-политического влияния[115], «имперскую демонстрацию», или imitatio imperii на его монетах надо рассматривать лишь на уровне притязаний, заявленных в одностороннем порядке, поскольку нет никаких свидетельств в пользу того, что эта демонстрация была санкционирована Константинополем.
Можно, конечно, думать, что Владимир Святославич получил от Василия II (который, как полагают, мог стать заочно его крестным отцом) один из высших византийских титулов, быть может, титул «кесаря», второй по значению после императорского, который жаловался иностранным родственникам византийских монархов[116]. Но, разумеется, это утверждение имеет право на существование лишь в качестве одного из предположений (Иоанн Скилица именует Владимира не «василевсом», не «кесарем», а «архонтом», тогда как признание в середине X в. изменения статуса болгарских правителей (с «архонта» на «василевса») нашло отражение в трактате Константина Багрянородного «О церемониях»)[117]. На Руси титул кесаря был известен не только в греческой, но и в латинской форме («цесарь»), от которой и произошел титул «царь»[118]. Одна из сохранившихся надписей (граффити) на стене Софийского собора в Киеве позволяет предполагать, что современники применяли этот титул к Ярославу Мудрому, на основании чего Б. А. Рыбаков отстаивал мнение о том, что статус Ярослава был равен императорскому[119]. Однако нельзя сказать, получил ли князь право на этот титул вместе с киевским столом и было ли его употребление официальным, поскольку Ярослав перестал чеканить на своих монетах византийские регалии[120]. Правда, арабские историки называют правителей русов «царями», однако подобное наименование отражает только представление «извне», как и применение европейскими хронистами к русским князьям латинского титула rex. Как показывают современные исследования, царский («цесарский») титул употреблялся в Древней Руси эпизодически и являлся скорее литературным («этикетным»), а не реальным политическим отличием (употребляясь в этом отношении и применительно к св. Борису)[121]. Что касается фразы о том, что «цесарским венцем» от юности украшен «пребогатый Роман». На это указывает А. В. Поппэ, учитывая специфику текста, в котором она читается, здесь следует видеть не столько исторический факт, сколько агиографический оборот, подобный тому, какой мы встречаем в позднейшей характеристике, помещенной в конце «Анонимного сказания» под названием «О Борисе, каков он был видом». Не исключено, что составитель церковной службы святым Борису и Глебу уподоблял «цесарский венец» венцу мученика[122]. В ПВЛ под 983 г. в рассказе о варягах-христианах, убитых язычниками в Киеве, говорится, что они приняли «венец небесный с небесными мучениками и праведниками». Подводя итоги, надо сказать, что какими бы ни были политические планы Владимира Святославича, события 1014–1015 гг. доказали неэффективность его политических экспериментов, еще при его жизни приведя междукняжеские отношения к кризису, рассказ о котором содержится в ПВЛ между 6522 (1014/15) и 6525 (1015/18) гг.
Летописные репрезентации междукняжеской войны 1015–1019 гг.
Прежде всего обратим внимание на одну метаморфозу древнерусского историописания. Дело в том, что летописная традиция сохранила факты, в определенной степени дискредитирующие Ярослава. Отказавшись выплачивать дань в том размере, как давали все новгородские князья (по НIЛМ) или посадники (по ПВЛ), Ярослав оказался на грани конфликта с отцом, для борьбы с которым нанял варягов. Его поведение было беспрецедентным и должно было подвергнуться осуждению. Ярослав оказался в двух шагах от совершения тяжкого греха, но после внезапной смерти Владимира 15 июля 1015 г. к власти пришел Святополк, совершивший не менее тяжкое преступление – убийство Бориса, а затем Глеба, в результате чего главные действующие лица этой исторической трагедии поменялись ролями. Хотя, по словам современных исследователей, легитимность вокняжения Святополка в Киеве, несмотря на его «беззаконное» происхождение, не подвергалась сомнению до тех пор, пока он не сделался убийцей братьев[123]. Именно такую репрезентацию событий создает ПВЛ, однако анализ летописного текста раскрывает любопытное обстоятельство, а именно то, что в нем мы видим «синтетическую» картину междукняжеской войны за наследство Владимира Святославича, скомпилированную разными книжниками в процессе развития летописной традиции.
Поскольку ПВЛ на данном отрезке имеет сложный текстологический состав, следует выделить здесь первичный мотив и наложенные на него позднее вторичные сюжеты. Лейтмотивом мы, безусловно, должны признать рассказ о противостоянии Ярослава Владимиру, который начинается в летописной статье 1014 г. (вслед за Н. И. Милютенко можно по основному содержанию условно назвать его «Повестью о борьбе Ярослава со Святополком», уточняя, однако, что эту «повесть» следует рассматривать как составную часть гипотетического протографа Начальной летописи, а не отдельный памятник). «Когда Ярослав был в Новгороде, давал он по условию („уроком“) в Киев две тысячи гривен от года до года, а тысячу раздавал в Новгороде дружине. И так давали все новгородские посадники, а Ярослав не давал этого в Киев отцу своему. И сказал Владимир: „Расчищайте пути и мостите мосты“, – ибо хотел идти войною на Ярослава, на сына своего, но разболелся». В начале статьи 1015 г. этот сюжет продолжается, хотя позднейшее разделение единого текста на статьи заставляет одного из летописцев «возвращаться на прежнее» – то есть повторять, что «Владимир собрался идти против Ярослава», и ставить эту ремарку перед непосредственным продолжением первоначального текста: «Ярослав, послав за море, привел варягов, так как боялся отца своего». Далее текст оказался еще раз разбит вставкой, относящейся уже к «борисоглебскому» сюжету: «Когда Владимир разболелся, был у него в это время Борис. Между тем печенеги пошли походом на Русь, Владимир послал против них Бориса, а сам сильно разболелся», – после чего следует уточнение: «В этой болезни и умер июля в пятнадцатый день». Эта же дата упоминается в «Памяти и похвале» Иакова-«мниха», поэтому в данном случае можно рассматривать ее как один из вероятных источников заимствования, учитывая то обстоятельство, что в плане хронологии Иаков более точен, чем составители ПВЛ. После даты смерти Владимира следует пассаж, который следует отнести к первоначальному тексту, отметив при этом, что он представляет достаточно любопытное сообщение, которое вот уже более ста лет является предметом историографической дискуссии: «Умер он на Берестове, и утаили смерть его, так как Святополк был в Киеве. Ночью же разобрали помост между двумя клетями, завернули его в ковер и спустили веревками на землю; затем, возложив его на сани, отвезли и поставили в церкви Святой Богородицы, которую сам когда-то построил. Узнав об этом, сошлись люди без числа и плакали по нем – бояре как по заступнике страны, бедные же как о своем заступнике и кормителе. И положили его в гроб мраморный, похоронили тело его, блаженного князя, с плачем»[124]. Е. Е. Голубинский полагал, что этот фрагмент заимствован летописцем из дефектного фрагмента «Сказания о Борисе и Глебе» («Анонимного сказания»), в котором, по мнению исследователя, следовало читать, что Святополк утаил смерть своего отца, а бояре, ночью проломившие помост, чтобы предотвратить возможную узурпацию власти, тайно привезли тело князя в Киев и таким образом известили об этом киевлян[125]. А. А. Шахматов принял конъектуру Голубинского, но указал, что порча текста произошла при его перенесении из «Древнейшего свода» в «Начальный свод», а тайный вывоз тела Владимира из Берестова мог быть обусловлен не стремлением бояр утаить смерть Владимира от Святополка, а исполнением погребального обряда и стремлением самого Святополка утаить смерть отца от сторонников Бориса[126]. Ю. А. Писаренко, рассматривая этот сюжет в контексте феномена spoliatio (разграбление имущества умершего правителя или ограбление его останков), пришел к выводу, что смерть Владимира пытались скрыть именно в интересах Святополка, потому что он опасался не соперничества с Борисом, а дестабилизации положения в Киеве[127]. Несмотря на важное историографическое значение последней гипотезы, утверждение ее автора о «поспешном погребении под покровом ночи» тела Владимира противоречит летописному утверждению о том, что погребение князя в Десятинной церкви состоялось при большом стечении народа: смерть Владимира скрывалась не в Киеве, а в Берестове, поэтому, можно предположить, что делалось это для того, чтобы окружение Владимира не успело предупредить кого-нибудь из его сыновей вплоть до интронизации в Киеве Святополка. Из других более поздних дополнений надо отметить слова «блаженного князя», завершающие сюжет о погребении и помещенные непосредственно перед похвалой Владимиру как «новому Константину»[128].
111
Медведев И. П. Империя и суверенитет в Средние века (на примере истории Византии и некоторых сопредельных государств) // Проблемы истории международных отношений. Сборник статей памяти академика Е. В. Тарле. Л., 1972. C. 422, 423.
112
Оболенский Д. Д. Византийское содружество наций. C. 238.
113
Литаврин Г. Г. Идея верховной государственной власти в Византии и на Руси домонгольского периода // Литаврин Г. Г. Византия и славяне [2-е изд.]. СПб., 2001. C. 473, 474.
114
Толочко А. П. Князь в Древней Руси. С. 71.
115
Новосельцев А. П. К вопросу об одном из древнейших титулов русского князя // Древнейшие государства Восточной Европы, 1998. C. 367–379; Петрухин В. Я. Начало христианства на Руси… С. 104; Коновалова И. Г. Древнейший титул русских князей «каган» // Древнейшие государства Восточной Европы, 2005 (Рюриковичи и Российская государственность). М., 2008. С. 232–233; Мельникова Е. А. «Князь» и «каган» в ранней титулатуре Древней Руси // Она же. Древняя Русь и Скандинавия. С. 118, 120–121.
116
Левченко М. В. Очерки по истории русско-византийских отношений. М., 1956. С. 366, 367.
117
Кузенков П. В. Великодержавная политика или идеология? Византийская дипломатия X в. по данным трактатов Константина Багрянородного // История: дар и долг. C. 82–83, 90.
118
Водов В. Замечания о значении титула «царь» применительно к русским князьям в эпоху до середины XV века // Из истории русской культуры. Т. 2. Кн. 1. Киевская и Московская Русь. М., 2002. С. 509–510; Филюшкин А. И. Титулы русских государей. М., СПб., 2006. С. 71–72.
119
Рыбаков Б. А. Запись о смерти Ярослава Мудрого // Советская археология. 1959, № 4. С. 245–249; Он же. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1982. С. 416, 419; Он же. Стригольники (Русские гуманисты XIV столетия). М., 1993. C. 31, 45.
120
Петрухин В. Я. Начало христианства на Руси… С. 113–114.
121
Толочко А. П. Князь в Древней Руси. С. 110–111; Горский А. А. О титуле «царь» в средневековой Руси // Одиссей. Человек в истории, 1996. М., 1996. С. 205, 210; Водов В. Замечания о значении титула… С. 513–524, 528; Петрухин В. Я. Начало христианства на Руси… С. 104–105; Ранчин А. М. Борис и Глеб. С. 67–68.
122
Петрухин В. Я. Начало христианства на Руси… С. 106–107.
123
Парамонова М. Ю. Святые правители Латинской Европы и Древней Руси: Сравнительный анализ Вацлавского и Борисоглебского культов. М., 2003. С. 348; Свердлов М. Б. Домонгольская Русь. С. 318–319.
124
ПЛДР. XI – начало XII века. С. 145.
125
Голубинский Е. О погрешительности одного места в нашей первоначальной летописи, остающейся незамеченною // Известия Отделения русского языка и литературы Академии Наук. Т. 9. Кн. 2. 1904. C. 60–62.
126
Шахматов А. А. История русского летописания. Т. 1. Кн. 1. С. 67–68.
127
Писаренко Ю. Почему «потаиша» смерть князя Владимира (к летописной статье 1015 г.) // Ruthenica. 2006. № 5. C. 238–248.
128
Вопрос о времени причисления Владимира Святославича к лику святых являлся предметом полемики еще в дореволюционной историографии: характеристика князя как «святого», присутствовавшая только в поздних памятниках, позволяла относить его канонизацию ко второй половине XIII или началу XIV вв.; в предпринятых в последнее время попытках ревизии подобного представления присутствует тенденция к признанию эволюционного характера культа Владимира, который мог начать развиваться в XI в. и окончательно оформиться к XIII в. (Успенский Б. А. Когда был канонизирован князь Владимир Святославич? // Он же. Историко-филологические очерки. М., 2004. С. 70–89; Поппэ А. Владимир Святой: у истоков церковного прославления // Факты и знаки. Исследования по семиотике истории. Вып. 1. М., 2008. С. 60–103; Милютенко Н. И. Святой равноапостольный князь Владимир… С. 399–405).