Страница 141 из 151
Я не знала, куда иду, а главное — сколько часов, лет, а может, и мелких мгновений тащу сама себя, не ведая маршрута, но чувствуя каждый изгиб тропинки, которую давно занесло. Куда бы я не кинула взгляд, вокруг была только бесконечно белая пустыня, с барханами-сугробами. Бушующими метель, закручивая узорчатые крупицы снега в хоровод, поднимала их в воздух и пританцовывая, отправляла блуждать по ледяным просторам, которым не было ни конца, ни края. Хмурое, серое небо, с тяжелыми тучами, нависло над снегом, низко, будто бы укрывая пушистым покрывалом, как неразумное дитя, оберегая холод и стужу. Я лишняя, здесь и сейчас. И понимая это, я все равно иду, проваливаясь по снегу, оставляя за собой узорчатые следы кроссовок, с лопнувшей от холода подошвой, петляющие, волочившиеся, но не останавливающиеся ни на секунду.
Время остановилось, превратившись в зыбкую массу снежных крупиц. Горло уже не болит. Оно просто отмерзло, а язык не в состоянии повернуться, чтобы просто позвать на помощь кого-то, кто всегда оберегает меня, оставаясь рядом незримо, но неумолимо. И я просто иду. Иду, иду, иду…
Ветер пахнет сырой свежестью, прогорклым холодом, пробирающим насквозь каждый атом тела, и немного костром. Где-то вдалеке в небо вздымается исполином трубчатый столб дыма, закручиваясь и сливаясь с серостью нижних слоев атмосферы. Я поворачиваю. Иду к нему, переставляя ноги страшным усилием воли. Я бы давно упала, и радостно замелась снегом, оставшись навсегда здесь кусочком льда, но мне надо нести себя, по несуществующей, но внутренне зримой стезе, вперед.
За очередным огромным сугробом, вдали, возникает маленький островок утешения. Простая лесная палатка, из плотной зеленой ткани, с огромным, пылающим костром перед нею, играющим не ветру языками, как маленький спрут, раздуваясь все больше с каждым порывом, выплясывая непонятный танец, полный спокойствия и надежды.
У кучи дров для огнища, сидит высокий мужчина, поджав к себе ноги и прижимая сокровище. Его голова покрыта коричневым капюшоном, и взгляда не видно, но каждое движение, полное хрупкой нежности и осторожности, каждый вздох и тихое пение, что сливается с воем метели, говорят мне, что в его руках спрятано нечто действительно ценное. Я хочу окрикнуть его, но не могу даже разомкнуть одеревеневшие губы. Я пытаюсь поднять руку и помахать, но получаю только боль в плечевом суставе. Вьюга почти смеется над моими попытками, заливисто взвизгивая в оледеневшие уши.
Мужчина поднимает голову, и я вижу только, как сверкнули карие глаза из темноты под капюшоном. Они узнали меня. А я где-то видела их. Мужчина встает, не отпуская из рук сверток, рывком, стремительно, хрустнув коленями. Я останавливаюсь около костра, ощущая живительное тепло, обжигающее до боли щеку и ухо, но боюсь и шагу отступить от огня, надеясь оттаять поскорее и начать говорить. Мужчина кивает, слегка сипя здоровается на Старшей Речи. Сверток в его руках, подставленный ветру, недовольно дергается и заводится, как моторчик, детским плачем, набирая силы с каждым новым движением. Мужчина кланяется, и прижимая руками ребенка к себе, укрывая могучей грудью от ветра, разворачивается. Ныряет в палатку, чуть приоткрыв полог, и исчезает из виду, оставив меня на холоде и морозе.
Зубы стучат.
— Наконец, ты пришла, — слышу я над околевшим ухом шуршащий женский шепот, такой же, с хриплой ноткой простуды, но добродушный.
— А что, меня долго ждали? — неожиданно произношу я, дивясь тому, как легко двигаю челюстью. Чьи-то нежные руки ложатся мне на плечи, и от них по сосудам проходит разряд тока, согревающий, приятный, протягивающий живительные силы через сухожилия и кости.
— Ты — Анна, — утверждает голос неоспоримую истину. — Я ждала тебя в этой птичьей клетке, наверное, всю свою жизнь. Но я знала, что ты придешь, и это придавало мне сил. Вселенная работала миллиарды лет, чтобы создать тебя. Сотни тысяч звезд жили и умирали для твоего существования. Они принесли себя в жертву, что бы ты могла восстать из их пепла. Звездная пыль в твоих костях, свет — в глазах, а тепло — в твоем сердце.
— Я не понимаю… — почти шепотом произношу я. — Разве не все люди состоят из атомов, которые были созданы Большим Взрывом тринадцать миллиардов лет назад? — я чувствую, как она улыбается. Едва заметно, лишь дернув уголками губ, но не смею оборачиваться и нарушить гармонию, которую она создает.
— Мы все — дети звёзд, Анна, — отвечает женщина едва слышно. Ее голос полон мудрости, древней, как само мироздание. Будто бы понимание самых сокровенных тайн было доступно ей, бесконечность открылась перед её глазами, как детская книга. — Мы видим красоту там, где сияли они. Мы чувствуем их тепло жарким летним днем и холодной зимней ночью. Мы живем благодаря им. Для всех нас во Вселенной создано свое, отдельное место. Ты была сотворена, как и я, как и он, и они тоже, чтобы любить, видеть, чувствовать, знать…
— Зачем? — голос дрожит. Я пришла сюда с конкретным вопросом, а получила лишь голимую, абстрактную философию, в дебри которой боялась забираться, как и любой другой смертный человек. Она улыбается:
— Однажды ты совершенно случайно оказываешься в нужное время, в нужном месте и миллионы дорог сходятся в одной точке, рождая течение жизни. Сейчас ты здесь, потому что сама пришла сюда, сворачивая то там, то тут, обходя бездорожье, двигаясь напролом. А я ждала тебя, как ждут любимое дитя матери после наступления сумерек. Здесь пересеклись наши пути.
— Ты — Лара, — предполагаю я вслух. Я не слышу, как сокращаются мышцы, в ушах звенит ветер, но я точно знаю, что она кивает, соглашаясь. — Лара Доррен, — уже более твердо произношу я. — Как ты узнала, что я приду?
— Об этом поведала наша подруга. Моя — живая, невредимая и очень любимая. Твоя — незнакомая и сухая, как бумажные листы её дневника. Её пророчество перевернуло мир, и именно его исполнение привело тебя сюда, — спокойный голос Лары, её уверенность, начинают пугать меня. Я задаю вопрос, который не тактично задавать человеку, который тоже уже умирал однажды.
— Ты — призрак? Дух? Или…? Как такое возможно? Ты умерла много столетий назад.
— Здесь нет времени, — откликается она. Ей не обидно, не больно, ни тяжело. Ей никак. Она — это нечто и, одновременно, ничто. — Ты знаешь, где мы?
— В Антарктиде? На Северном полюсе Марса? Нет? — я знаю ответ, но боюсь произнести вслух. Я понимаю, что она ждет, поэтому говорю, заикаясь, утвердительно и обреченно: — Мы в центре Белого Хлада.
— Верно. И это моя основная подсказка.
— Значит, — с трудом произношу я, двигаясь по цепочке рассуждений дальше, заставляя замерзший и отогревшийся снова мозг работать, — если ты здесь есть, а времени нет, то…
— Да, — я не успеваю закончить предложение. Лара перебивает меня, мягко, деликатно, но твердо. — Мы — порождение одной магии. Я и Белый Хлад.
— И Цири, — понимаю я.
— И Цири, — эхом отзывается она. Я молчу, переваривая информацию. Я начинаю постигать смысл. Бормочу:
— Времени нет, но оно должно быть. Время — материя. Материя, пронизывающая всё, одно из измерений, как высота, длина и ширина. И если где-то появилась пустота, то… Точка перехода, — наконец, делаю я вывод. — Здесь было Сопряжение Сфер, да?
— Много лет назад, — говорит она, как если бы это было известно всем, — Aen Undod постигла страшная катастрофа. Они боялись погибнуть, но шансом спастись был лишь сильный скачок в глубину сфер, через несколько Вселенных, чтобы остатки их гиблого мира не пришли за ними следом. Мои предки, подобно побитым собакам, блуждали из мира в мир, с планеты на планету, но нигде не могли найти покоя. И вот они попросились сюда, в обитель разумных, высших, как и они, существ. Единороги с радостью приняли новых соседей, ожидая спокойного процветания, — она замолчала. Я жду, представляя, как Лара поджала тонкие губы, в скорбном молчании вспоминая всех павших в бессмысленной, кровопролитной войне. — Но их обманули. Aen Undod, в стремлении к власти, в жадности и тщеславии, начали истреблять гостеприимных хозяев. Одного за другим, они убивали их, сотнями, тысячами…