Страница 94 из 140
- А орехи тут имеются? - снова спросил Харр, для того чтобы прервать непонятное молчание Мади.
Она вскинула смуглую руку и, не оборачиваясь, указала куда-то вверх. Он даже голову не стал задирать - поверил.
И снова расступилась перед ними поляна, вся устланная широкими, как у водяной лилии, листьями.
- Режь под корешок, господин, - сказала Мади, - и выбирай покрупнее.
Листья росли прямо из земли тугими пучками; Харр ухватывал черенки одной рукой, другой подрезал под корень и кидал в сетку. У Мади ни ножа, ни кинжала, естественно, не имелось, и он кивнул ей - отдохни, мол, в тенечке, я и сам управлюсь. Управился в два счета, подошел, волоча за собой сетку, и опустился рядом, прислонившись спиной к ноздреватой упругой коре громадного краснолиственного орешника - во всяком случае, кто-то вверху, невидимый, звучно щелкал клювом и сыпал вниз скорлупу.
- Хочешь, слазаю за орехами? - предложил он.
Мади молча покачала головой.
- Да что с тобой? Язычок от жары распух или ты только при Махиде болтать горазда?
Она подтянула коленки к груди и охватила их руками. И до чего ж красивые руки, строфион меня залягай!..
- Когда я спрашиваю тебя, господин мой, ты досадуешь.
- Да потому и досадую, что все про одно да про одно. Ну спроси ты меня про золото голубое, про анделисов пестрокрылых, про чернавок обреченных... Я же до вечера тебя тешить буду!
- То не надобно мне, господин.
- Ну да, про бога единого тебе только и занятно. Точно ты уже старуха плешивая да тощегрудая. Не пойму только, чем тебе твой-то не пришелся? Корми себе птах лесных, с птенцами их тешкайся... Что тебе не ладно?
- То не ладно, что чужие это птенцы, а своего, единственного, мне у моего бога не вымолить...
Харр не сумел удержать глумливый смешок:
- Неужто не просветила тебя подружка твоя шалавая, что на сей предмет не бог надобен, а... гм...
Она вдруг упруго поднялась и замерла перед ним, вытянувшись в струнку.
- Господин мой Гарпогар, - зазвенел ее напряженный - вот-вот оборвется голосок. - Я прошу тебя: сделай так, чтобы у меня родился мой маленький!
Он от изумления присвистнул так, что птицы окрест затихли, а сверху перестала сыпаться ореховая скорлупка:
- Тю! Дура-девка - сейчас надумала?
- Нет.
- А когда же?
- Когда ты мне ожерелье свое надел. И не сама надумала - пирль мне прощебетала.
- В голове твоей дурной пирлюхи завелись, вот они и нашебуршали! Лихолетец я тебе, что ли? Придет твоя пора, девка ты пригожая, и будет все чин-чинарем, найдешь себе по сердцу...
- Не найду, поздно будет, - голосок ее потерял прежнюю напряженность, и в нем задрожали дождевые капли. - Шелуда отвозил рокотан в Межозерный стаи, а там мудродейка живет, что гадает по рожкам горбаней черномастных. И предсказала она, что жить еще Иоффу тридцать лет без одного года. А тогда я уже перестарком буду, никто меня не возьмет. И младенчики у таких вековух только мертвыми рождаются...
- Ну-ну, - оборвал он ее, чувствуя, что любвеобильная его душа совсем не к месту начинает покрываться горьковатыми росинками жалости. - Нашла кому верить - ворожейке корыстной! Твой дед от силы год проскрипит, а там и дуба врежет, это как пить дать. Видал я его на холме. Так что будешь ты первой невестой на все Зелогривье - и богата, и краса писаная. Что еще?
- Нет, господин мой. В роду у Иоффа все долголетки, а богатство его Шелуда унаследует. Потому и прошу у тебя...
Его даже пот холодный прошиб - сколько баб за свой век поимел, и ни разу конфуза не случалось. Но чтоб вот так, по заказу...
- Да едрен-строфион! - не выдержал Харр, у которого где-то внутри беззвучно покачивались чашечки весов: на левой, что ближе к сердцу, лежала жалость, на правой - несовместимость самого сладкого, что ни есть на человечьем веку, с расчетливой, хоть и бескорыстной сделкой. - Да ежели тебе так уж невтерпеж, заводи себе дитятю от первого встречного-поперечного; дед у тебя богатый, где внучку кормит, там и на правнучка достанет.
- Вот ты и встретился мне, господин. Только... Разве ты не знал, что Иофф мне не дед? Он мой муж.
Харр так и подскочил, оттолкнувшись поджарой задницей от усыпанной сухими листьями земли. Левая чашка весов круто пошла вниз.
- Да не будь он старый хрыч, что от ветру качается, - я б его собственной рукой пришиб! Девчонку несмышленую под боком держать - ни себе, ни другим!
- Не надо пришибать, господин мой Гарпогар, мой муж меня хорошо кормит, он и маленького моего выпестует. Только б родился!
- А я б на твоем месте не был так уверен! Знаю я пердунов этих замшелых, что до малолеток охочи: у них вместо совести шиш ядреный, крапивой утыканный!
- Напрасно ты так, господин мой, Иоффа лаешь, его не ведая. Он один на все Многоступенье рокотаны ладит, а чтоб они сладкозвучны были, он красотой должен быть окружен, куда глаз ни положит. У нас и утварь вся в доме изукрашенная, и цветы по стенам небывалые...
- И тебя, значит, выбрали, как миску расписную... - снова капнуло на левую чашку весов.
- Да, господин, - сказала она простодушно, - амант наш лесовой по всем станам искал, вот и выбрал меня. А сколько лет мне было - это Иоффу без разницы. Он ведь на меня только глядит, прищурясь.
Вот и Харр поглядел и невольно прищурился: стояла она как раз супротив солнца, и реденькая ее юбчонка, и накидочка наплечная - все это просвечивало насквозь, четко обозначив силуэт ее юного тела, пряменького, как щепочка. После роскошной Махиды такую обнять - что после доброго вина сухим кузнечиком закусить.
Эстетические принципы разборчивого менестреля весомо легли на правую чашу весов, и она угрожающе потянулась книзу.
- Все равно чужую жену совращать негоже, грех это! - не своим голосом возгласил отпетый бабник, сам ужасаясь той неслыханной ереси, которую выговаривал его язык, - надо было заглушить последний писк желторотой жалости.
Она переступила с ноги на ногу, пошевелила пальцами, словно пересчитывая их, и прошептала:
- Я заплачу тебе, господин мой...
Его словно кипящим маслом ошпарило - он вскочил и, схватив ее за узенькие плечики, встряхнул так, словно хотел вытрясти из нее саму память о подобном паскудстве:
- Никогда! Слышишь - никогда и ни единому мужику не смей предлагать такого! Да я сейчас...