Страница 110 из 140
Иддс поднял бровь:
- Что-то охамел ты, как бирку я на тебя навесил. Ну и кого?
- А наследников твоих.
Вот тут уже амант удивился по-настоящему:
- Вы там что, вместо науки ратной шутки шутили в роще-то?
- Шутки кончились, воин-слав. Зови детишек.
Брат с сестрой вошли степенно, поклонились, точно званые на чужой пир. Сели. К блюдам почти не притрагивались, на Харра не косили - словом, вели себя так, что в который раз подумалось: от таких не ушел бы, ежели б свои такими удались. Наконец подали на блюде поросенка, зажаренного на вертеле; тут уж Завка не выдержала, стрельнула рысьим глазом на своего наставника. Тот нахмурился: а вот такого уговора не было. Отставить, значит. Завка, знавшая о предстоящем визите Харра и с вечера улещивавшая кухарей, чтоб побаловали свининкой, капризно надула было губки, но тут Харр поднялся, потянувшись за своим коробом:
- А что, воины мои малые, не потешить ли нам аманта-батюшку, так сказать, на сладкое?
Амант и тут бровью не повел - ждал сдержанно, несуетливо. Харр повел его на ратный двор, а стражей попросил на время убраться из дому. Иддс и тут промолчал. Завл нырнул куда-то в угол, достал припасенное на этот случай чучело. Отставил к супротивной стене. Когда гость начал вытаскивать из короба невиданные на всем Многоступенье луки, амант не выдержал - вытянул шею и подлез Харру под локоть. Тот усмехнулся:
- Ну что, с тридцати шагов сможешь положить недруга?
- Копьем.
- Сам говорил: копье мимо просвищет - и нет его, безоружен ты.
Амант не дурак был, уже понял, что к чему. Сопел на весь двор.
- Ну, теперь гляди! - сказал Харр.
И было аманту на что поглядеть. Три стрелы вошли в травяной мешок, на котором была нарисована усатая рожа; три - где положено быть сердцу, желчи и вздоху. Отступил. На место его встал отрок, старательно прицелился, и из трех стрел две-таки вмазал прямо под намалеванные усы. Уступил боевой рубеж сестренке. Она, правда, на пяток шагов подошла, но, почти не целясь, угодила в глаз - и в бою, и в поединке честном такая рана вывела бы противника из строя, а ежели стрела заговореная или ядом опоеная, то и совсем из жизни. И это ручонкой дитячьей-то!
Харр, усмехаясь, глянул в лицо аманту - слюнки-то не потекли? Пока нет, но были готовы.
- Так, - сказал амант. - Оружье тут оставьте и подите пока прочь.
Наследники, поклонившись, вышли.
- Похвалил бы...
- Успею. Сколь многие знают про это?
Харр молча поднял руку, показав четыре пальца.
- А девка твоя?
- Виноват. Как ладил - видала, а вот для чего, вряд ли догадалась.
- Да коваль, что наконечники мастерил... Понятно теперь, почто они за тобой охотились. Поняли, что дело это оружное, новое. Все тонкости хотели из тебя вытянуть. Вместе с жилами, разумеется.
Рыцарь поежился, вспомнив несчастную мудродейку. От того, что в Серостанье тамошний зверь не синье производил, а серь-серебрень, ему было бы не легче...
Иддс принялся чесать грудь, на которой от носимой почти постоянно дырчатой кольчужки отпечаталась красная сетка.
- Выберешь десяток воинов, у кого рука потверже, а язык покороче, заключил он. - Натаскивать будешь тут же, а за стенами моими - ни-ни. Мастерить будешь так, чтоб я видел, горницу тебе отведут.
- Кстати, о покоях, - обрадовался по-Харрада. - Несподручно мне будет за каждой шалостью из околья сюда бегать.
- Присмотри дом, что без хозяина, - по всему стану с десяток таких.
- А платить кому следует?
- Все хоромы, что промеж стен, - мой доход. Так что, считай, мы в расчете. Казначея только с собой прихвати.
Харр взялся за свой лук, намереваясь спрятать его в плоский короб, но Иддс и тут остановил его:
- Себе другой смастеришь.
Харр понял, что воин-слав при нем не хотел позориться, неумехой себя выставлять. Ну да дело его, воин он бывалый, быстро освоится. Харр поклонился и вышел, кликнув казначейного телеса. Хотя было ему чуточку обидно - ни тебе спасибо, ни какого другого слова приветного.
Но зато - дом.
И тогда он впервые за все эти дни позволил себе вспомнить о том, о чем запретил даже думать...
На самом верхнем уровне благоприобретенной башенной хоромины, в просторной и совершенно пустой светлице он шумно вздохнул, даже не веря, что все так просто обошлось, и ринулся к окну.
Зелогривье, если не считать амантовых домов, все лежало под ним, подставляя его жадному взгляду свои крыши, огражденные кадками с зеленью, уставленные лежанками да скамеечками, устланные коврами и полосатыми циновками, - все напоказ солнышку, равнодушному и не то чтоб слишком ясному. Диковинное Харрово жилище, нависающее над окрестными домами и улочками, точно шляпка исполинской поганки, могло бы служить отменным сторожевым постом, но в этой земле, как видно, за своими не следили - впрочем, за чужаками тоже, полагаясь на зоркость разноцветных пирлей. Так же мало волновала эта чужая, отворенная прямо в зеленоватое небо несуетливая жизнь и амантова лучника, для которого совсем нечувствительно и уж тем более против его воли весь белый свет сошелся клином на одном-единственном доме - вот этом, что ближе остальных, с круглой, не зелененой крышей, посредине которой высилась закрытая беседка. Крыша была пуста, и только ветер лениво шевелил какой-то золотисто-желтый лоскут, упавший, как видно, из-за узкой резной створки, заслоняющей окошечко беседки. Ох и горазд же был рокотанщик хорониться от чужого взгляда!
Харр презрительно хмыкнул и, отступив от окна, решил завтра же взять казначея за бока, чтобы дом по-людски всякой утварью снабдил-обрядил, тогда и заночевать можно будет.
Так что хоронись - не хоронись, а никуда ты от меня не денешься, скромница ты моя, капризница!
В отменном расположении он, насвистывая, спустился по крутой лесенке, вьющейся вдоль холодной каменной стены. Время от времени высвечивалось узкое окно, и тогда ступенька расширялась, превращаясь в небольшую площадочку можно было даже поставить уютную лежанку для отдыха, ежели удастся сюда Мадиньку заманить. А что это получится, он и не сомневался. А в недобрый час здесь можно было и с луком приладиться, жаль только, улочки больно кривы, далеко не пристреляешься. Нет, со всех сторон дом был хорош, а в особенности тем, что дверь в него была по другую сторону от рокотановой хоромины и напротив нее высилась глухая стена купецкого амбара. Так что входить и выходить он мог никем не замеченный.