Страница 47 из 131
Через эти двери он вывел беглеца во двор, заперев снаружи дверь большим замком.
- Вон там, в скалистой пещере, пересидишь, братец. Сиди до тех пор, покуда я сам не приду за тобой. Может быть, возьму тебя к себе домой, посмотрю, как сложатся дела. Там отдохнешь, а потом подумаем, что предпринять дальше. Знаю я, как бежать от турок. Кому как пофортунит. Иной и жизнью своей поплатится. А сейчас идет война, всюду войска, дозоры. Сколько глаз следят за каждой живой душой.
Из пещеры вылетела испуганная сова. Тяжело пролетела над скалами, едва не задев их крылом, и уселась на карнизе церкви. Но ее и оттуда согнали неожиданно нагрянувшие аскеры.
"Хорошая примета, - подумал Богдан. - В пещеру, видимо, не заглядывают люди, коль в ней прижилась птица, питаясь здесь мышами".
И все же сидел как на иголках, напрягая слух. Молчала ночь, словно прислушиваясь к людской суете. Когда же галопом прискакала к церкви конная полиция, Богдан совсем ушел из пещеры, спрятавшись в темной глубокой расщелине меж скал. Отсюда, как казалось ему, удобнее бежать при необходимости. А куда убежишь, когда тебе угрожает опасность? Стоишь здесь, прижимаясь к скалам, больно врезающимся в ребра. И не знаешь, свободен ли ты так по-родственному прижиматься к холодным скалам, на далекой болгарской земле или призрачная твоя воля лишь на миг притаилась, чтобы избежать кровавых когтей врага.
Куда убежишь от конной погони, если бы и покинул эти спасительные скалы? Лучше головой о них, чем снова попасть в руки к туркам! Точно вымерли настоящие люди. Остались только вот эти хищные, жадные на ясырь голомозые.
Ждать было бесконечно тяжело, с трудом приходилось сдерживать себя, чтобы не убежать куда глаза глядят. Аскеры наконец с шумом вышли из церкви, и через минуту их поглотила узкая темная пасть улицы, словно они свалились в пропасть.
Богдан напряженно следил за этими ужасными тенями, нырнувшими в утробу мрака. Окончились ли ночные тревоги одинокого в этих краях беглеца, мечтавшего о воле? Озирался вокруг. Вот-вот сорвется и сам в эту темную пасть. Но подсознательно все же кого-то ждал. Не в безлюдную же пустыню забросила его злая судьба.
И вот ночь будто расступилась, пропустив к нему пожилого церковного служителя. Следом за ним и еще двоих - священника и Парчевича. Отец Атанасий заговорил шепотом, с греческим акцентом:
- Яко львы рыкающие, прости, боже милосердный... Так вас, брат юный, сам царьградский патриарх благословил в этот путь? Брат Парчевич рассказал нам об этом. Яко святую обязанность и мы принимаем это благородное деяние. А брату Парчевичу, возможно, и самому придется позаботиться о судьбе своего сына.
- Да. Батюшка советует мне наведаться в полицию. Стоит ли? Аскер такого страху нагнал на меня. Мог и не поверить, что я пришел от Алладжи? А вам, братец Богдан, советую положиться на сих добрых людей, - говорил Парчевич, собираясь к батюшке ночевать.
На душе у Богдана посветлело, земля стала для него землей. Люди не оставили в беде!
- Сердечное спасибо, братец! Мне на роду написано идти такими путями борьбы! Один отуреченный итальянский доминиканец в Стамбуле советовал, гадая по звездам... собственными руками создавать себе судьбу! Если хватит сил, говорил итальянец, ты должен вести за собой свою судьбу, а не она тебя... Послушаюсь разумного совета брата Битонто!
С уступа на уступ спускались по крутому ущелью, ощупью находя в темноте тропу. Богдан с тревогой думал: "Куда он ведет?" Но старик с первой же минуты встречи с такой искренностью прятал его от аскеров, что Богдан гнал от себя предательские сомнения.
Старик не повел беглеца к себе домой.
- Не раз наведывались турки к каждому из нас. Сколько невольников и бунтарец из войск проходит тут по ночам. Особенно итальянцев, чехов, венгров и сербских гайдуков. Ваши чаще всего как-то по морю добираются в родные края.
Побоялся положить Богдана спать в сарае, а предложил ему отдохнуть немного на куче соломы в погребе.
- Стеречь вас, братец, у меня некому...
Вскоре принес ему поесть мамалыги и винограда.
- А что мне делать, когда проснусь? Или потом...
- Как потом? Завтра, что ли? - не понял старик Богдана.
- Ну после того, как немного подремлю, по вашему совету. Ведь скоро и рассвет наступит.
Старик тихонько засмеялся. Присел на соломе возле Богдана. Знал ли он сам, что будет делать утром? Ведь тогда будет еще опаснее, чем сейчас. Разве днем можно показаться вместе с ним в городе?
- Потом... надо сбрить бороду и переодеться. Повесим на шею крест, порой и это тоже имеет значение. Чтобы бежать из турецкой неволи, братец, нужно время, запутанные тропы. Отец Атанасий советовал не спешить, говорил: подумаем. Утром я сбегаю к нему, а вам не следует показываться днем во дворе.
- Может быть, и турку-янычару, что сидит в темнице вместе с сыном Парчевича, как-то дать знать обо мне.
- Зачем?
- Да просто к слову пришлось, - поторопился Богдан. - Надо бы позаботиться и о нем... Может, подробнее рассказать о нем отцу Атанасию? Чужой он здесь. Вы не знаете этого человека. А сын Парчевича тут погиб бы без него, это факт. Могу ли я, спасая себя, оставлять на произвол судьбы других? С этим турком мы вместе бежали из Царьграда, очень смышленый человек... Так, говорите, греческие купцы теперь уже не ездят в Прагу и в Краков?
- Да где уж там. Не ездят купцы. Война, братец. Двух купцов янычары ограбили до нитки... Они перестали ездить даже по своей стране. Разве что гайдуки. Подвижный народ, до сих пор не утихомирятся! Десятки лет закаляют свое сердце. А у нас искры не осталось от юношеского огня. Не только руки, а и душа опустилась на какое-то пустое, безнадежное дно. Усыплена молодецкая отвага болгар-бунтовщиков! Вот и не ездят больше купцы. Не найдешь Теодоровича и в Афинах, если бы и удалось добраться до этого прославленного Города греческих мудрецов. Осталось лишь дерзновенное поколение гайдуков...
21
Челн стоял на косе, где и оставил его парламентер Перебейноса Иван Сулима. Некому было в этих краях шарить по берегу и уводить челны. Только с противоположной стороны время от времени выходил из прибрежных кустарников на косу казак, наблюдая за челном парламентера, ушедшего искать "свою судьбу". Одинокий казацкий челн терялся среди обломков переправ, брошенных здесь турками.