Страница 46 из 49
Клодия всю жизнь была погружена в себя и очень дисциплинированна, когда дело касалось ее депрессии. «Когда я в депрессии, мне очень трудно припомнить что-нибудь позитивное. Я все вспоминаю и вспоминаю плохое, что другие делали мне, я злопамятна, как слон. Или случаи, когда я ошибалась, была смущена, мне было стыдно, и эти воспоминания растут, в них события гораздо хуже, я уверена, чем были в реальной жизни. И стоит мне напасть на одно такое воспоминание, как тут же появляются еще десять или двадцать. В группе альтернативной духовности, в которой я состою, меня попросили записать негативные обстоятельства, которые портят мне жизнь, так я исписала более 20 страниц. А потом меня попросили записать позитив. И ничего позитивного о себе я не сумела придумать. Меня впечатляют мрачные сюжеты, Освенцим или авиакатастрофа, и я начинаю представлять себе, как погибаю в этой ситуации, и не могу остановиться. Мой врач обычно подбирает что-то, что помогает преодолеть навязчивый страх катастрофы.
Я очень опытный человек в отношении самой себя. В будущем месяце исполнится 29 лет, как я накапливаю этот опыт. И я знаю, что могу рассказать вам связную историю, а завтра другую, и тоже связную. Моя реальность сильно меняется с моим настроением. В один прекрасный день я расскажу вам, какая жуткая у меня депрессия, как она мучает меня вся жизнь, а на следующий день, если мне станет лучше, я буду говорить, что все просто отлично. Я пытаюсь думать о счастливых временах. Я стараюсь думать о чем-то, что не дает копаться в себе, потому что это быстро приводит к депрессии. Когда я в депрессии, я стыжусь самой себя. Я никак не могу взять в голову простую мысль, что вокруг обычные люди, испытывающие разные эмоциональные состояния. У меня унизительные сны, даже во сне я не могу отделаться от жуткого, давящего чувства угнетенности, от ощущения бессмысленности жизни. Надежда уходит первой».
Клодию Уивер угнетала чрезмерная твердость родителей. «Они всего-навсего хотели, чтобы я была счастлива, но так, как они себе это представляли». Уже в детстве она «жила в своем собственном мире». «Я чувствовала себя другой, отдельной. Я чувствовала себя маленькой, незначительной, заплутавшей в собственных мыслях и почти не имеющей представления о других людях. Я выходила гулять во двор и просто бродила, не замечая никого вокруг». Родные только губы поджимали на все это. В третьем классе она начала отстраняться физически. «Я ненавидела, когда меня трогали, целовали и обнимали, даже мои родные. В школе я ужасно уставала. Помню, учителя говорили: “Клодия, подними голову над партой”. И никто ничего об этом не подумал. Помню, я шла как-то в гимнастический зал и просто уснула на батарее отопления. Я ненавидела школу и даже не думала заводить друзей. Меня могло ранить любое слово, и ранило. Помню, в шестом или седьмом классе я бродила по вестибюлю, не интересуясь никем и не заботясь ни о чем. Мне очень горько думать о моем детстве, хотя в то же время я странным образом гордилась тем, что я не такая, как все. Депрессия? Она всегда была; просто нужно было время, чтобы понять, что это она. У меня была очень любящая семья, просто им и в голову не приходило – да и большинству родителей их поколения, – что у ребенка расстройство душевного состояния».
Единственной ее радостью была верховая езда, к которой она обнаружила настоящий талант. Родители купили ей пони. «Верховая езда дарила мне уверенность в себе, дарила радость, давала мне окошко надежды, которую ничто больше не давало. Я хорошо ездила, это все признали, и любила своего пони. Мы работали как команда и понимали друг друга как партнеры. Казалось, он знал, как нужен мне. Он вытащил меня из моего несчастья».
В десятом классе она перешла в интернат. И после конфликта с тренером по поводу стиля оставила верховую езду. Она сказала родителям, что пони нужно продать, у нее не хватает энергии, чтобы на нем ездить. Первую четверть в интернате она занималась тем, что понимала теперь как «вопросы духовности». Почему я здесь? Какова моя цель? Девушка, с которой она делила комнату и которой тоже адресовала эти вопросы, немедленно сообщила об этом администрации школы, причем передала вырванные из контекста фразы. Руководство школы решило, что Клодия склонна к самоубийству, и отослали ее домой. «Мне было так ужасно неловко. Я так этого стыдилась. И я поняла: я не хочу отныне быть частью чего бы то ни было. С этим было трудно сжиться. И хотя другие быстро обо всем забыли, я так и не смогла».
Позднее в том же году она начала себя резать, страдая от того, что сама называла «крайне непривлекательная альтернативная анорексия». Она придумала такой трюк: делала надрез и сжимала края, чтобы не текла кровь, а потом раздвигала, позволяя крови течь. Надрезала так тонко, что шрамов не оставалось. Она знала, что еще четыре или пять девочек в школе делают то же самое – «похоже, что это достаточное число, чтобы обозначить тенденцию». Резать себя она продолжала периодически и в колледже, а будучи уже под 30, изрезала себе левую руку и живот. «Это вовсе не крик о помощи, – говорит Клодия. – Ты чувствуешь эмоциональную боль и хочешь от нее избавиться. И вот ты видишь нож и думаешь: ага! на вид он довольно острый, и такой гладкий… а как будет, если я нажму вот здесь… нож тебя завораживает». Ее соседка по комнате заметила порезы и снова выдала ее. «И они сказали, что я точно суицидальна, и это выбило меня из колеи. У меня зубы начали шататься, и я страшно переживала по этому поводу». Ее снова отослали домой с предписанием показаться психиатру. Она обратилась к психиатру, и он сказал ей, что она совершенно нормальна и здорова, а ее соседка и школьное начальство сами психи. «Он понял, что я не собираюсь покончить с собой, а просто проверяю свои возможности, выясняю, кто я и куда иду». Через несколько дней она вернулась в школу, но теперь уже не чувствовала себя в безопасности; у нее появились симптомы острой депрессии. «Я уставала все сильнее и сильнее, спала больше и больше, делала меньше и меньше и все больше и больше хотела остаться одна. Я была крайне несчастна. И у меня было чувство, что я никому не могу об этом рассказать».
Вскоре она начала спать по четырнадцать часов в день. «Я просыпалась в четыре утра, шла в ванную и занималась, что всем казалось очень странным. Мне стучали в дверь и удивлялись, что я там делаю. “Занимаюсь”, – отвечала я. “А почему именно здесь?” – спрашивали меня, а я в ответ: “Знаете, мне так нравится”. Тогда они говорили: “Почему бы тебе не пойти в общую комнату?” Но если бы я туда пошла, то пришлось бы с кем-нибудь общаться. А этого-то я и избегала». К концу года она почти перестала есть обычную пищу. «Я съедала семь или даже девять плиток шоколада в день, потому что мне этого хватало, чтобы не ходить в столовую. Если бы я пошла в столовую, меня стали бы спрашивать: как ты себя чувствуешь? А это последний вопрос, на который я бы хотела отвечать. Я продолжала заниматься и закончила год, потому что была невидимкой и никому не показывалась. Если бы я слегла, из школы позвонили бы родителям, и пришлось бы объяснять, а я не могла никому показаться, чувствовать общее внимание. Мне и в голову не приходило звонить родителям и говорить, что я хочу домой, хотя я чувствовала себя в ловушке. Я как будто была в каком-то тумане и не видела дальше пяти футов – а даже мама находилась в шести. Я так стыдилась своей депрессии, я была уверена, что обо мне говорят ужасные вещи. Ты знаешь, что я стеснялась выйти в туалет, даже когда была одна? Я хочу сказать, что в публичном месте вышла бы куча проблем. Но даже одна я себя не выносила. Мне казалось, что как человек я ничего не стою, даже в таком простейшем деле. Мне казалось, будто кто-то знает, что я там делаю, и мне было стыдно. Это было ужасно больно».
Лето после десятого класса оказалось тяжелым. У Клодии на фоне напряжения развилась экзема, которая мучает ее и поныне. «Находиться среди людей – ничего мучительней я и вообразить не могла. Даже просто разговаривать с кем-то. Я избегала мира. По большей части я лежала в кровати, задернув шторы. Свет ранил меня». Лето шло, и она наконец начала принимать лекарство – имипрамин. Окружающие заметили стойкое улучшение, и «к концу лета я даже нашла в себе силы съездить с матерью на день в Нью-Йорк, чтобы пройтись по магазинам, и вернуться. Это было самое захватывающее и энергичное мое дело тем летом». Тогда же она сблизилась со своим психотерапевтом, который остался близким другом.