Страница 38 из 49
Когда я впервые увидел клиническую депрессию, я ее не распознал, более того, я почти не заметил ее. Это было летом после моего первого года в колледже, мы с друзьями приехали в дом, в котором проводит лето моя семья. Там была и моя приятельница Мэгги Роббинс, очаровательная Мэгги, всегда так и брызжущая энергией. Весной Мэгги перенесла психотический маниакальный приступ и пролежала в больнице две недели. Но теперь, казалось, полностью оправилась. Она больше не несла ерунды о том, что обнаружила в подвале библиотеки секретную информацию, или о том, что надо поехать в Оттаву на поезде без билета, и мы были уверены в ее психическом здоровье. Ее долгое молчание летними вечерами казалось нам многозначительным и глубоким, как будто она знала цену словам. Странно, конечно, что она не привезла купальник – лишь годы спустя она рассказала мне, что была не в состоянии снять одежду, так ее это пугало. Мы весело, как и положено второкурсникам, плескались в бассейне. А Мэгги в хлопковой блузе с длинным рукавом сидела, подтянув колени к подбородку, на мостике для ныряния и смотрела на наши забавы. Нас было семеро, солнце сияло, и только моя мать сказала (мне одному), что Мэгги кажется очень отстраненной. Я и представить себе не мог, как страдала Мэгги, через что ей приходилось продираться. Я не заметил темных кругов у нее под глазами, того, на что я теперь обращаю внимание в первую очередь. Я помню, мы поддразнивали ее, что она не купается, пропускает веселье, пока она наконец не встала на мостик и не нырнула, как была, прямо в одежде. Я помню, как облепила ее одежда, пока она плыла вдоль бассейна, а потом она вышла и побежала в дом, чтобы переодеться в сухое, а вода капала с нее на траву. Через несколько часов я нашел ее в доме, она крепко спала. За ужином она совсем мало ела, и я подумал, что она не любит стейки или бережет талию. Любопытно: мне запомнился счастливый уик-энд, и я был потрясен, когда Мэгги рассказала, что помнит его как начало болезни.
Пятнадцать лет спустя Мэгги пережила самую худшую депрессию, какую я видел. С редкостной некомпетентностью ее врач сказал ей, что после пятнадцати лет хорошего самочувствия она может отказаться от лития, так как выздоровление налицо и тяжелое биполярное расстройство покинуло ее организм. Она постепенно снижала дозу. Чувствовала себя прекрасно. Похудела, перестали трястись руки, появилось немного энергии прежней Мэгги, той энергии, которую она излучала, когда говорила мне, что хочет стать самой знаменитой актрисой мира. Затем она стала постоянно ощущать душевный подъем. Мы спрашивали ее, не опасается ли она, что пришло легкое маниакальное состояние, но она уверяла, что никогда не чувствовала себя так чудесно. Тут-то бы нам и понять, в чем дело: чувствовать себя так хорошо – плохой признак. Ей было не хорошо. Совсем не хорошо. Через три месяца она вообразила, что ею руководит сам Господь Бог, и ей поручена миссия спасти мир. Один из друзей занялся ею, не сумев дозвониться до ее психиатра, нашел другого и вернул ее к лекарствам. В следующие месяцы она рухнула в депрессию. А следующей осенью поступила в аспирантуру. «Аспирантура много дала мне; во-первых, она дала мне время, место и деньги на еще два эпизода», – шутит Мэгги. Во втором семестре у нее случилась легкая гипомания, за ней последовала легкая депрессия, в конце четвертого семестра она ракетой взлетела к полной мании, а затем нырнула в депрессию, такую глубокую, что она казалась бездонной. Я помню, как Мэгги в квартире нашего приятеля лежит, свернувшись клубком, на диване и вздрагивает так, будто ей под ногти вгоняют бамбуковые побеги. Мы не знали, что делать. Казалось, она утратила способность говорить, когда мы наконец вытянули из нее несколько слов, их едва удалось расслышать. К счастью, за пятнадцать лет ее родители узнали все, что только можно, о биполярных расстройствах, и той ночью мы помогли им отвезти ее к ним на квартиру. Она пролежала там в уголке, иногда не поднимаясь по несколько дней, целых два месяца. Я прошел через депрессию и хотел помочь, но она не принимала посетителей и не могла говорить по телефону, а родители уже знали, что ей требуется молчание. Легче было бы общаться с мертвым. «Я никогда больше не пройду через это, – сказала она. – Я знаю, что буду делать все что угодно, чтобы этого избежать. Я категорически отказываюсь».
Сейчас Мэгги хорошо себя чувствует, перинимая депакот, литий и веллбутрин. Ксанакс у нее тоже под рукой, но она редко в нем нуждается. От клонопина и паксила, которые она принимала вначале, она отказалась. И она должна принимать лекарства постоянно. «Я должна была смириться и сказать: «Что ж, вероятно, другие люди, решившие продолжать принимать лекарства, такие же, как я, и никогда-никогда в жизни не предполагали, что им всю жизнь придется глотать таблетки». А потом стали глотать, и таблетки им помогли». Мэгги пишет и рисует, она работает редактором в каком-то журнале. На более ответственную работу она не претендует. Ей просто нужна уверенность, а еще страховка, а еще место, где она не обязана блистать круглые сутки. Когда ей случится задуматься или рассердиться, она пишет стихи о своем втором «я» и называет его Сюзи. Некоторые их них о депрессии.
Кто-то поздно ночью в ваннойСюзи пялится в глаза.Но ни вида и ни звукаСюзи так и не поймет.Кто-то, в зеркале живущий,Морда толстая, ревет.Череп Сюзи набит туго,Кто-то бьется там всегда.Зубы Сюзи выпадают.Руки у нее дрожат,Но едва ли колыхнутся,Мажа пену на стекло.Летом Сюзи разучилаВсе узлы, но не петлю.Вот сейчас вуаль подымут.И вот-вот ее порвут.И тогда она увидитПравду – голую, в плену,Она мечется на месте,Как встревоженный зверек.Кушать хочется – вот этоЗнаем, чувствуем мы всеЭту истину, конечно,Мы впитали с молоком.«Когда мне было восемь лет, – рассказала мне она, – я решила, что я – Мэгги. Помню, дело было в школьном вестибюле. Я громко произнесла: “Знаете, я – Мэгги. И я всегда буду собой. Вот она я, и такой я всегда буду. Когда-то я была другой, но я даже не помню что-то из своей жизни, но с сегодняшнего дня я буду собой”. Так и вышло. Это стало моей самоидентификацией. Я все та же. Я оглядываюсь назад и говорю: “О Господи, трудно поверить, что я такие глупости делала в семнадцать”. Но их делала именно я. У меня не было никаких разрывов личности».
Неразрывность личности, ощущение этой непрерывности во всех бурях маниакально-депрессивного психоза свидетельствует о недюжинной силе. Мэгги доводилось доходить до того, что она желала освободиться от этого последовательного «я». В чудовищной, почти кататонической депрессии она сказала: «Я лежала в кровати и пела “Где же, где же все цветы” снова и снова, чтобы чем-то занять мозг. Теперь-то я понимаю, что могла принять еще какие-то лекарства или попросить кого-нибудь лечь спать в моей комнате, но тогда я была слишком больна, чтобы подумать об этом. Я не знала, чего именно боюсь, но готова была взорваться от тревоги. Я падала все ниже, и ниже, и ниже. Мы продолжали менять лекарства, но я все падала. Я верила врачам, я верила, что когда-нибудь приду в норму. Но ждать не могла, ни одной лишней минуты. Я пела, чтобы заглушить то, что твердил мне мозг: “Ты… ты даже недостойна жить. Ты бесполезная тварь. Ты никогда ничем не станешь. Ты никто”. И вот тогда я впервые начала обдумывать самоубийство. Такие мысли приходили и раньше, но теперь я начала строить реальные планы. Я почти все время представляла себе собственные похороны. Пока я оставалась у родителей, я представляла себе, что подхожу к краю крыши в ночной рубашке. На двери на крышу установлена сигнализация, надо бы отключить ее, но это неважно, потому что я успею подойти к краю, прежде чем кто-нибудь сюда доберется. И никакого риска, что не получится. Я уже выбрала, какую ночную рубашку надену. А потом срабатывали какие-то остатки самоуважения и напоминали мне, скольким людям я причиню горе, и я не могла вынести ответственности за такое количество человеко-часов горя. Мне становилось очевидно, что самоубийство оборачивается агрессией против других.