Страница 13 из 16
Во славу оперетты. Стихи
Елена Елагина
Во славу оперетты
Театральный этюд
Малле и Раулю
Под маской шелкопряда. Статья
Анастасия Ефимова
Ля. С этой ноты начинается обозначение нотного ряда на латинице. Это эталон для настройки музыкальных инструментов.
Ля-до-ми. С этого аккорда начинается моя любимая песня. Ля, три клавиши вправо, до, еще четыре клавиши вправо, ми… Просто, не правда ли? Никаких знаков альтерации, норовящих сбить вас с толку. Только три «чистые» ноты и легкая грусть, сквозящая между двух терций. И если говорить о любимой истории, появившейся около века назад, то непременно в минорной тональности и непременно с ноты ля.
Стрелка часов, окончательно выбившись из сил, с трудом доползла до шести Перед выходом стоило учесть, что под конец дня даже у часов нет желания работать. Время плавилось, словно циферблат на картине Дали. До начала мюзикла – целая вечность, а мы уже вышли на «Горьковской».
Ноябрь встретил нас у самого выхода и, любезно укутав в теплые сумерки, проводил до дверей «Мюзик-Холла». Порывистый ветер гулял по парку и, отвлекаясь на его бархатный шепот, я не успела понять, куда мы пришли.
Отчего случилось так, что я никогда не чувствовала тягу к мюзиклам? Выбирая театральную постановку, я всегда отдавала предпочтение спектаклю или балету. Теперь ответ для меня очевиден: оттого, что я никогда не видела мюзиклы на сцене, а смотрела их только в записи.
В тот день я еще не знала, что раз и навсегда полюблю мюзиклы. Мы остановились на небольшой площади, чтобы рассмотреть здание театра. Одной рукой держась за горизонт, другой – солнце скрадывало очертания предметов, и у театра вместо ожидаемых афиш мне в лицо заглянул древний ящер. Тирекс? Нет, меньше. Кто-то из родственников раптора застыл на каменной глыбе и, присев на сильных пружинистых ногах, раскрыл вытянутую пасть в жуткой улыбке.
Он буравил меня взглядом. Острым пронзающим взглядом, достойным когтей на его коротких лапах. Наверняка мы смотрели бы друг на друга вплоть до начала мюзикла, если не до его окончания, но мама никогда не позволила бы этому случиться.
Три рубиновые надписи сверкнули во мраке, и темнота взъерошенной кошкой отступила в глубины Александровского парка. Мягкое свечение «Мюзик-Холла» ненавязчиво приглашало зайти внутрь, и, увидев красные буквы, слегка наклонившие головы, будто швейцар в почтительном поклоне, мы поднялись по ступеням.
Снаружи «Мюзик-Холл» напомнил мне джазовый ресторан: яркая вывеска цвета раскаленного металла, размашистая надпись в узнаваемом стиле модерн и темные двери с едва видимым светом. В мерцании алеющих букв я слышала музыку, то ли свинг, то ли бибоп, но, похоже, кроме меня, никто ее больше не замечал.
Разумеется, внутри «Мюзик-Холла» узкую сцену не окружала стайка накрытых столиков, и прожектор не выхватывал одинокого пианиста, импровизирующего блюз. Обычное театральное фойе с гардеробом и теплые круглые лампы. Вот только музыка, слышимая мною еще с улицы и выглядывающая из окна, словно любопытный ребенок, никуда не исчезла. Она бродила на цыпочках вдоль длинных зеркал и, пританцовывая, кружилась между мраморных колонн.
Невидимый обитатель.
Душа «Мюзик-Холла».
– Куда ты торопишься? – спросила меня мама. – Давай все осмотрим.
Но музыка тянула меня за руку, и необъяснимое беспокойство накрывало меня с головой, подобно волнам шопеновского этюда. Конечно же, спектакль не могли начать раньше, однако учащенное дыхание, исходившее от стен, передавалось и мне, подгоняя в самое сердце театра – в зал, поближе к сцене.