Страница 49 из 116
Но если так - то верить мне запискам Якуна или не верить? Не знаю.
И не узнаю, покуда не проверю...
Наверное, подло было уходить, бросая старуху наедине с трупами четверых подземников, женщины Милены и с искалеченным мальчиком, - но Алексей был тверд. Во всяком случае, он надеялся, что мешочек монет будет нормальной компенсацией за эту подлость.
Впрочем, он согласился сделать крюк, заехать в разрушенный "город" и по плану, начерченному старухой на плитке сланца, разыскать лекаря.
Мальчика, который осмеливался лазать по подземельям, углубляться в подземелья в поисках какого-то нужного старухе "крома", кастрировали. Кровь не унималась.
Полураздавленный паучок еще несколько часов дергал ногами на лестнице, но Алексей его уже не слышал.
Глава тринадцатая
Когда кончились леса и дорога потянулась по пологому плоскому склону среди обломков скал и растущей пучками высокой белой травы, стало заметно теплее. Ослики брели шагом, их не подгоняли.
Вдоль дороги из-под камней торчали колючие черные узловатые прутья - то ли кустарник, то ли трава. Ослики на ходу срывали два-три побега и долго ими хрустели.
О случившемся пытались не говорить, но молчание получалось еще более тяжелым. Алексей испытывал сложное чувство. С одной стороны, дети были обузой, страшной обузой. Он так и не решил, что с ними делать и где оставить. Теперь обуза эта была с него снята. Но таким способом... Такого исполнения своих желаний он не хотел. Если же это не исполнение желаний, то значит, что он и Саня послужили марионетками для неведомых вершителей судеб людей этого мира, безвольными тружениками рока. Это неприятно вдвойне... и многое объясняет: например, странную расслабленность, охватившую его накануне визита подземников.
Но эта расслабленность могла быть вызвана и простой усталостью, возразил он сам себе. Семижильный, да. Но не тридцати и не сорока... Отупение, как у бессменных часовых. Ожидание нападения становится чем-то самодовлеющим, и собственно нападение воспринимается как нарушение то ли условий какого-то договора, то ли правил игры...
Возможно. И все равно в том, что произошло, содержался какой-то второй смысл. Важный не для них двоих, а для тех, среди кого лежал их путь. Он попытался взглянуть на это чужими глазами, но не сумел.
И правда, устал. Очень устал.
Не думать об этом. Когда думаешь об усталости, то лишь подманиваешь ее. И он стал думать о холодном северном острове Мариамна, где их, мальчишек-новиков, обучали приемам отважного боя...
Когда шли к Кузне, Апостол и Железан рассказывали ему о том, как сами проходили службу на острове Мариамна. Это были смешные истории, повторявшиеся из года в год.
Про явление призрака Железана Алексей решил пока молчать.
- Мы тут как в лабиринте, - сказала вдруг Саня. - Только стены не твердые, а вязкие. Или осыпающиеся, не знаю. Можно свернуть в любом месте, но далеко не уйдешь...
- Да, - сказал Алексей. - Жизнь вообще так построена. Не замечала?
- Замечала... - Это получилось зло. - Еще как замечала. Что ты делаешь?
- Дудочки.
- Будем играть и петь?
- Петь - это отдельно... Хотя мысль неплохая. Давно мы с тобой не пели.
- Ни разу, - сказала Саня и тут же усомнилась: Или... раньше?
- Раньше, - сказал Алексей. Не переставая водить ножом - стружка вилась тонкая и ровная, словно белый бумажный серпантин, - он негромко завел:
- Когда на небе полная луна, садится дева Анна у окна, садится дева Анна и гадает на меня, когда на небе полная луна.
Снимает дева Анна крестик свят, пусть ангелы небесные поспят, пусть ангелы небесные во сне меня узрят - снимает дева Анна крестик свят.
В пении этом Сане вдруг послышался звук шагов проходящего строя, позвон оружия...
Во блюдечке серебряном вода, она не помутнеет никогда, она не помутнеет, не покажет на меня - во блюдечке серебряном вода.
И свечечки горючий огонек облизывает тихо фитилек...
Что-то случилось. Старинная славская песня будто сорвала пелену с глаз, будто... будто разрешила ей что-то. Саня набрала полную грудь воздуха, выдохнула осторожно... и не выдержала.
Она не знала, о чем плачет. То есть знала, конечно... но не хотела называть это даже про себя. Поэтому лучше думать - что ни о чем. Обо всем сразу.
Потом, когда слезы кончились (она сидела прямо на дороге, в пыли, уткнувшись Алексею в плечо, он гладил ее по голове, что-то шептал, успокаивал...) и можно было посмотреть по сторонам, она так и сделала - встала, легко опершись на плечо Алексея и тем же жестом как бы велев ему оставаться на земле, и посмотрела сначала назад, потом вперед.
Позади из разных оттенков серого складывался пейзаж: реки, леса, поля, деревни... Испарения поднимались к своду, превращались в туман и падали вниз. Посередине всего возвышалась не такая уж высокая гора с обширным замком на вершине. Они уже поднялись выше этого замка, и видны были все стены его и башни, и заключенные в стенах леса, и большое черное озеро на вершине, куда и падала тонким, но непрерывным потоком вода со свода. Этот мир населяли существа, оставшиеся темной тайной друг для друга, а потому ставшие друг для друга заменой настоящей судьбы и настоящего провидения. Это было по-своему интересно...
Впереди, там, где сгустившийся под сводом туман почти касался дороги, светилась голубая полоска. И при взгляде на эту полоску начинало светиться и чуть пульсировать золотое пятнышко в глазу...
И еще пробудила эта песня незнакомое чувство мрачного торжества. Саня вдруг поняла, что только что одержала над кем-то важную победу, за которую заплатила очень дорогой ценой, - хотя что это за победа и что за цена, она пока не знала и поняла много позже...
А я лежу за краешком земли, - вспомнила она недопетое, - головушка удалая в пыли.
И сердце от разлуки уж не стонет, не болит, ведь я лежу головушкой в пыли...
- Вот, - подал дудочку Алексей. - Если нужно будет меня позвать - подуди. Я услышу... везде. Пока она не высохнет и не покоробится...
Саня приняла дудочку двумя руками. Посмотрела на Алексея:
- У меня когда-то была такая. Я что-то помню... и вдруг всхлипнула. - Это что, было обязательно - отнимать память? Прятать ее куда-то, запирать? Обязательно?