Страница 462 из 494
Конник крикнул, чтобы Шадамур перестал гавкать на честных людей, потому что вряд ли он так искусен на деле, как на словах. Шадамур взял копье, которое держал упертым в стремя, и поскакал навстречу. Шадамур бросил копье и противник бросил копье; Шадамур заслонился от копья щитом и противник сделал то же самое. Копье Шадамура попало в щит и копье противника попало в щит: Им стало неудобно держать щиты, и они бросили их на землю. Тут они вытащили мечи и стали ими рубиться, а войска с обеих сторон помогали им криками и усердными молитвами.
Прошло порядочно времени, и Шадамур сказал вполголоса противнику:
- Стыдно тебе, Калхун, драться за поганого простолюдина Ханалая, и за кучку горожан, которые каждый день сходятся на рынок торговать и обманывать друг друга. Не лучше ли тебе перейти на нашу сторону?
Шадамур узнал этого человека, Калхуна, по цветам: у них была общая тетка. Калхун отвечал:
- Думаю, это тебе лучше перейти на нашу сторону, потому что Ханалай наслышан о твоих доблестях и предлагает тебе две тысячи в месяц, не считая добычи, - а это втрое больше того, что ты получаешь у императора.
- Бесчестное это дело, - изменить господину, - возразил Шадамур.
- Что же бесчестного в том, - удивился Калхун, - чтобы служить господину, который, еще не видя тебя, ценит твою доблесть втрое дороже?
Тут он переложили мечи из руки в руку и снова начали биться. Лошадь Калхуна оступилась, и тот слетел на землю. Шадамур не хотел, чтобы про него говорили, будто он победил нечестно, повернул коня и ускакал.
Вечером в лагере Киссура был пир. Киссур поднес Шадамуру из своих рук серебряный кубок, а потом командиры повскакали и стали в восхищении танцевать перед Шадамуром.
Сушеному Финику это показалось досадно. Он не выдержал, плюнул и громко сказал Киссуру:
- Сдается мне, что Шадамур из подлости пощадил своего противника: они что-то долго разговаривали, и я думаю, что Шадамур договорился об измене.
Справа от Киссура стоял алтарь о шести камнях. Шадамур подошел к алтарю, выхватил меч и закричал:
- Если во время боя у меня были мысли об измене, то пусть расколется мой меч, а если не было, пусть расколется камень!
Он ударил мечом по камню, и камень раскололся.
Тогда Сушеный Финик тоже подошел к алтарю и сказал:
- Что-то очень хитрой клятвой ты поклялся, Шадамур, и сдается мне, что во время боя у тебя не было мыслей об измене, а после боя ты решил изменить. И если это так, то пусть расколется этот камень, а если не так, пусть расколется мой меч!
Он ударил по второму камню, и камень тоже раскололся.
Тут многие, кто завидовал Шадамуру, стали теребить его, и Киссур приказал увести его в палатку. Ночью Киссур пришел к нему и сказал:
- Ты, Шадамур, и Сушеный Финик, - как два клинка в одних ножнах. Езжай-ка ты к Ханалаю!
Шадамур ускакал к Ханалаю и был там принят с большим почетом. Ханалай стал просить у него совета, как поссорить Киссура с государем, и Шадамур дал совет.
Через две недели в лагерь Ханалая пришли новые союзники из Варнарайна. Всю ночь в лагере пылали приветственные костры и трещали боевые веера, а наутро перед войсками выехал полководец на черном коне с белой звездой во лбу. Попона на его коне была вышита серебряными крыльями, и когда конь выехал между войсками, многим показалось, что он не идет, а плывет этими крыльями по воздуху. Всадник поднял свое копье, с желтой шишкой и синим наконечником, и закричал, что его избрали королем Верхнего Варнарайна, и что он начальник союзного войска, - и не лучше ли начальникам войска драться между собой и беречь своих людей?
Киссур закричал с вала, что он всегда рад драться в поединке, но что вот уже месяц, как ни одна собака в войске Ханалая не смеет отвечает на его вызов, - оделся и выехал в поле.
Они бились полчаса. Это был достойный противник Киссуру, но после десяти схваток стало ясно, что он староват для таких игр. В эту минуту Киссур применил довольно изысканный прием, который называется "обезьяна хватает палку", а противник отбил удар, засмеялся и сказал:
- Я слыхал, что у сына Марбода Кукушонка меч поет в ладони и пляшет в воздухе, а оказывается, ты дерешься, как мужик лягается.
Киссур усмехнулся и возразил:
- Клянусь божьим зобом, старый скунс, я так поступал, потому что жалел тебя. Но если ты хочешь, я покажу тебе прием, которому научил меня во сне мой отец Марбод Кукушонок, - и никто из живых людей не знает этого приема, кроме меня и мужа моей матери, потому что он наследственный в роду Белых Кречетов.
- Все твои приемы, - возразил король Варнарайна, - знают даже вьючные ослы.
- Клянусь божьим зобом, - закричал со злобой Киссур, - эта схватка будет между нами последней!
Они снова въехали в круг и начали рубиться, и на пятом ударе Киссур сделал вид, что промахнулся, и едва не выпустил меч. Киссур перегнулся по-обезьяньи, чтобы поймать меч, а сам левой рукой выхватил летающий кинжал, вделанный в ножны, и метнул его в противника.
Но противник его взмахнул мечом, - и кинжал, рассеченный на две половинки, упал на землю. Киссур понял, что его противнику прием тоже знаком, и по этой примете узнал его. А противник придержал коня и спросил:
- Что ж? Неужто ты подымешь руку на отца? Ведь я тебе не меньше отец, чем мой покойный брат.
Киссур-младший промолчал.
- И не стыдно тебе, - продолжал Киссур-старший, - драться на стороне вейцев? Погляди-ка на этих мужиков: речь идет об их земле, а они пашут поле или бегут в лес, и каждый полководец набирает войско за пределами ойкумены!
Киссур-младший возразил:
- А тебе не стыдно быть королем горшечников и башмачников? Правда ли, что ты не можешь без их совета ни учредить налога, ни казнить человека? Брось Ханалая, и будь самовластным королем и государевым вассалом!
- Я, - сказал отец, - пожалуй, брошу Ханалая, если ты бросишь своего Варназда. Посмотри на наши два лагеря: люди ойкумены уверяют, что это их гражданская война, а сражаются за них одни варвары! Почему бы нам с тобой, объединившись, не захватить Небесный Город, как это сделали наши предки? Я, пожалуй, заплету твоему Варназду косы и дам в руки прялку, - на большее он и не годен.